В который раз он задумался над тем, почему Эмма до сих пор находится в Лондоне, а не уехала в Винчестер ожидать приезда короля там. И почему, кстати, она не прибыла на сбор кораблей флота в Сандвич? Вместо нее там привилегией сидеть подле короля воспользовалась Эдит. А это, безусловно, место Эммы. Тогда ее отсутствие встревожило его, однако последующие катастрофические события в Сандвиче вытеснили из его головы все остальное.
В безуспешных поисках ответа он продолжал раздумывать над этим, проезжая мимо дурно пахнущих мясных лавок на флэсстрэт. В какой-то момент ему даже пришлось смирять своего коня, разволновавшегося от запаха крови, но очень скоро они повернули на широкий проход, который вел в сторону Алдерсгейт и дороги на север. Через несколько мгновений он уже проезжал между двумя квадратными башнями из камня, отмечавшими въезд в королевский дворец.
Впереди него в широком проходе, который вел от королевской залы и покоев к находящимся позади дворца конюшням и хозяйственным пристройкам, на помосте для усаживания на коня рядом со своей белой кобылой стояла Эмма. На ней была рыжевато-коричневая шерстяная мантия, свободно свисавшая с ее плеч, и, взглянув на ее профиль в лучах солнца, он нашел ответ на загадку, которая мучила его.
Королева была беременна, и он подумал, что уже одного этого было достаточно для того, чтобы воздержаться от тягот путешествия в Сандвич.
Когда он подъехал ближе, она подняла голову и глаза их встретились. На мгновение ее напускная сдержанность исчезла и лицо ее осветилось радостью. На это короткое мгновение она принадлежала только ему. Молчаливое взаимопонимание искрой проскочило между ними, словно отблеск света на поверхности ртути, и тут же исчезло, а на лице ее появилась еще более печальная маска, предназначенная для слуг и стражников, которые кружились вокруг нее.
Он приличествующим образом с официальной учтивостью поприветствовал ее и поинтересовался, куда она направляется.
– Я еду за город, в церковь Святого Петра, – ответила она. – Местный аббат, который строит придел Богоматери, чтобы поместить там реликвию Пресвятой Девы, пригласил меня посмотреть, как продвигается строительство. Я могла бы поехать туда и в другой день, милорд, если у вас есть ко мне что-то срочное. – Она нерешительно взглянула на него. – Или же, возможно, вы согласились бы сопровождать меня?
Он развернул своего коня и медленно поехал с их маленькой компанией сквозь начавшую собираться толпу обратно, вокруг собора Святого Павла в сторону ворот Лудгейт. Впереди них шагали несколько нормандских стражников, раздававших милостыню, а Эмма улыбалась и кивала народу, который провожал ее радостными выкриками. Он обратил внимание, что иногда стражники останавливались и, прежде чем положить монетку в протянутые руки, что-то говорили людям.
Он догадался: Эмма старалась, чтобы у жителей Лондона сложилось хорошее мнение не только о ней самой, но и о нормандцах. Его брат Эдмунд осудил бы это как неискренний и предосудительный поступок, нашел бы в этом далекий политический замысел. С другой стороны, они с Эдмундом никогда не находили согласия во всем, что касалось Эммы.
Пока они ехали через западные ворота Лондона и дальше мимо беспорядочно разбросанных за городской стеной хижин и лавок торговцев, у них было мало возможностей поговорить. Однако после того, как они пересекли Флит, люди по обочинам дороги больше не встречались. Они ехали среди колосящихся полей созревающих злаков, и он отвечал на ее вопросы по поводу событий в Сандвиче, а затем сообщил о приказе организовать защиту Лондона, несмотря на все подозрения отца, которые тот к нему питал.
– Король, должно быть, по-прежнему питает к вам большое доверие, – заметила она, – если поручил Лондон вашим заботам.
– Я подозреваю, что здесь все как раз наоборот, – сказал он, – и мой отец поставил меня защищать Лондон именно потому, что не доверяет мне.