Когда почти все дамы удалились на трибуны, а судьи заняли свои места, вдруг в ложе графа де Патье возникло движение. Графиня де Шательро встала со своего кресла, и Эдуар залюбовался грацией ее движений. Никакой спешки. Она медленно подошла к лестнице, спустилась, и неспеша пошла вдоль вереницы шлемов. Голубое платье ее сияло на солнце, а алая вышивка вдруг показалась Эдуару каплями крови. Он залбовался ее походкой, плавными движениями бедер, сиянием черных волос. Вдруг она остановилась около одного из шлемов, немного постояла, будто размышляя, протянула руку, и коснулась его пальцами. Тут же подскочил герольд, столкнул шлем с постамента, а судьи подались вперед, слушая то, что графиня говорила тихим голосом. Потом они закивали, признавая ее причину достойной. Эдуар все силился разглядеть, чей же шлем рекомендовала госпожа де Шательро. А потом шлем надели на копье, поднимая на всеобщее обозрение. Кровь отлила от его лица, а на лбу выступил холодный пот. Эдуар смотрел и не верил своим глазам. Это был его шлем.
Вокруг начался невообразимый хаос. Рыцари заговорили все разом, дамы повскакивали с мест, что-то крича и размахивая руками, а потом Эдуар вдруг оказался один в центре ристалища, и в него полетели камни и палки, потом кто-то из рыцарей подошел первым, и Эдуар растерявшись, пропустил удар. Тут подскочили второй, третий, и он, хоть и пытался защищаться, получил несколько ударов в лицо, в грудь, и задохнулся, согнувшись пополам. Теперь он был легкой добычей, удары следовали один за другим пока он не упал. Тогда два судьи направились к нему, подняли, подтащили к тому месту, где стояла гордо вскинув голову графиня де Шательро, и заставили его встать на колени. Эдуар, получивший несколько тяжелых ударов в голову, соображал с трудом, не понимая, что от него требуется. Мир шатался и качался, к горлу подступила дурнота, и он думал только о том, как бы не опозориться еще больше, при всех опорожнив желудок.
— Давай же, проси прощения! — крикнул кто-то, и он узнал голос Антуана де Ла Сав.
Усилием воли Эдуар заставил мир остановиться, поднял глаза на женщину, стоявшую перед ним. Она молчала, но между красивых бровей ее залегла глубокая складка. Последнее, что видел Эдуар, это ее светлые глаза, смотревшие прямо на него. Мир снова закачался, а потом и померк, низвергнув его в спасительную пустоту.
Очнулся Эдуар у себя в шатре. С трудом разлепив глаза, он долгое время просто рассматривал складки ткани. Попытавшись сесть, он быстро понял свою ошибку, но было поздно. Дурнота была настолько сильна, что его начало рвать прямо на одеяло. Он позвал Андрэ, потом Жана, но ответа не было. Где-то далеко снова играла музыка, наверняка были танцы, и Андрэ вместе с оруженосцем покинули его ради праздника. Или бросили совсем, ведь никому не нужен господин-неудачник, подумал Эдуар.
Он свернул грязное одеяло и отбросил его подальше. Это движение заставило его сжаться от боли и резко выдыхнуть. Каждое движение причиняло острую боль. Дышать и то было невыносимо больно. Он поискал глазами флягу, и нашел ее на низком столике в другом конце шатра. Боль и слабость не позволяли ему двигаться быстро. Несколько долгих минут он пытался добраться до стола, во рту пересохло и стоял привкус горечи. Голова гудела так, будто ею играли в мяч. Эдуар не мог думать ни о чем, кроме воды, но усилия его прошли напрасно. На лбу выступила испарина, он уже не сдерживал стонов, но столик оставался недостижим.
Совсем отчаявшись, он попытался найти положение, в котором тело болело бы меньше. Дыхание его срывалось, а из глаз текли слезы. И в этот момент ковер, закрывавший вход, вдруг шевельнулся, и Эдуар решил, что у него начался бред. В проеме стояла графиня де Шательро собственной персоной. Ее светлые глаза сияли, как две звезды. Платье теперь на ней было зеленое, бархатное, расшитое блестками, которые от каждого ее движения вспыхивали холодным светом. Она сделала шаг к замершему на ковре Эдуару, вся засияв, и за ней вошли несколько слуг.
— Осмотрите его, — сказала она, и Эдуар снова вздрогнул от звука ее голоса. Толи думал, что снова его будут бить, то ли еще почему.
Один из слуг, оказавшийся доктором, склонился над ним, расстегнул его одежду, изучил раны и кровопотеки.