Глава 1
— Крылова, к доске! — голос Лидии Михайловны, резкий, как звук рвущейся ткани, пронзил устоявшуюся тишину класса. Она сняла очки, дужки которых, казалось, впивались ей в виски, и устало потёрла переносицу, испещрённую морщинами. Её серые глаза, обычно острые, как осколки льда, сегодня казались выгоревшими, и на мгновение потерялись за страницей классного журнала.
Я встала, чувствуя, как предательски холодеют кончики пальцев. Каждый шаг к доске — маленькая Голгофа. Класс — эта привычная коробка, набитая партами, — сегодня давил особенно сильно. Двадцать выпускников, двадцать пар глаз, уставились на меня — кто-то с жалостью, кто-то со скучающим любопытством. Последний год. Время, когда воздух в классе можно было резать ножом — столько в нем было тревоги и страха перед будущим. Баллы, рейтинги, поступление — битва за выживание.— Рассказывай, Крылова, о чем мечтаешь.В голосе Лидии Михайловны сквозило плохо скрываемое превосходство, смешанное с какой-то извращенной надеждой. Она всегда произносила мою фамилию с особым нажимом, будто смакуя каждую букву, как нелюбимую конфету. Не знаю, чем я ей не угодила — может, слишком яркой кофтой в первый день осени, может, слишком тихим голосом. Но с тех пор, как она появилась в нашей школе, каждое мое выступление у доски превращалось в сеанс публичного унижения. Ей не нравилось все: как я читаю стихи, как держу спину, как дышу. Сегодня, наверняка, придерется к косе, которую я заплела на бегу, в очередной раз проспав будильник.Я вздохнула, стараясь не смотреть в ее лицо, похожее на высушенную грушу. За окном, как золотой водопад, шумела листвой пожелтевшая крона клена.— Я мечтаю… — начала я, чувствуя, как внутри что-то начинает трепетать, — …я мечтаю поступить в «Горизонт».Класс взорвался смехом. Резким, обидным, как пощечина. Лидия Михайловна смеялась громче всех, запрокинув голову и обнажив неровные зубы. В этот момент она казалась не учителем, а какой-то ведьмой из дешевого фильма ужасов.— Ну, Крылова, с чувством юмора у тебя всегда было… неплохо, — сказала она, отдышавшись и вытирая выступившие слезы. В ее голосе звенел неприкрытый сарказм. Она что-то чиркнула в журнале. — Пять. Садись.Я опустилась на стул, чувствуя, как пылают щеки. Внутри все сжалось в комок.— Что смешного я сказала? — пробормотала я, уткнувшись взглядом в затылок одноклассника.Лидия Михайловна вздохнула так, будто я спросила, сколько будет дважды два.— Крылова, чтобы попасть в "Горизонт", нужно быть либо гением, которому завтра Нобелевку вручать, либо иметь родителей, у которых денег куры не клюют. Ни того, ни другого у тебя, как мы все прекрасно знаем, нет. Так что… мечтать, конечно, никто не запрещает. Но, может, стоит выбрать что-то… поближе к реальности? Забудь про "Горизонт", это не для тебя. Подумай о чем-нибудь… попроще.
...Этот звук, как скрежет металла по стеклу, мгновенно выдернул меня из школьного кошмара. Я открыла глаза. Вместо желтой кроны клена за окном — обшарпанный потолок с трещиной, похожей на уродливый шрам. Вместо доски — старый, заляпанный жиром стол, на котором громоздились грязные тарелки и пустые бутылки. И снова закрыла их. Мне казалось, что так я быстрее убегу от этого ужаса. Комнату наполнял удушливый запах перегара, дешевых сигарет и застоявшейся еды. Где-то в углу надрывно кашлял отец, мать, с распухшим лицом и мутными глазами, что-то невнятно бормотала, уставившись в телевизор, где мелькали какие-то кричащие люди. На диване, свернувшись калачиком, спала Ленка, моя младшая сестра. Ее худенькое тельце вздрагивало во сне.Эта комната, наша единственная, была клеткой, из которой хотелось сбежать. Каждый предмет здесь, казалось, был пропитан безнадежностью: выцветшие обои, отклеивающиеся по углам, скрипучий пол, застеленный рваным линолеумом, продавленный диван, на котором мы спали втроем.Всплыло воспоминание, яркое, как вспышка: маленькая, светлая комнатка, пахнущая пирогами и свежезаваренным чаем. Бабушка, с добрыми морщинками вокруг глаз и теплыми, шершавыми руками, гладит меня по голове. "Ты у меня умница, Оксанка, — говорит она, — ты у меня всего добьешься". Я прижимаюсь к ней, вдыхая родной запах лаванды и мяты, которым пахли ее платья.Бабушка была моим единственным спасением, моим островком света в этом темном царстве. Она верила в меня, поддерживала, заставляла учиться, когда руки опускались. Она рассказывала мне сказки, учила читать, рисовать, мечтать. Но бабушки не стало, когда мне было десять. Рак забрал ее быстро, словно вырвал с корнем из моей жизни, оставив после себя зияющую пустоту.И я осталась одна в этом аду. С родителями, для которых я была лишь обузой, напоминанием о загубленной молодости, вечным укором в их собственной никчемности. "Горизонт", говоришь? — пьяно усмехался отец, отхлебывая из бутылки. — Ты бы лучше о работе думала, дармоедка. Нам на что жить, а?" Мать поддакивала, затягиваясь сигаретой: "И жениха бы себе нашла нормального, работящего. А то все книжки читаешь, в облаках витаешь. От твоих мечтаний толку никакого, одни расходы".Каждое их слово было как удар под дых. Они не просто не верили в меня, они активно пытались втоптать мою мечту в грязь, принизить, уничтожить. Им было выгодно, чтобы я осталась здесь, в этой убогой реальности, чтобы работала на заводе, как они, чтобы вышла замуж за какого-нибудь Васю из соседнего подъезда, чтобы рожала детей и влачила такое же жалкое существование. "Будь реалисткой!" – этот крик, словно заезженная пластинка, звучал в моих ушах каждый день, въедался в мозг, как кислота.