- Мы подумаем, - холодно сказала Лиза.
- Не думайте, - мягко, но твердо парировал Александр. - Летите. Это приказ отца. Вам нужно наладить контакт.
Они ушли, ошеломленные. И вечером, глядя друг на друга через баррикады своего молчания, они поняли, что он в чем-то прав. Им нужен был шанс. Хотя бы для того, чтобы попрощаться красиво, без сцен и взаимных упреков. Они согласились.
***
Как только самолет с Михаилом и Лизой взлетел, Александр приступил ко второй части своего плана. Он вернулся домой, где Даша, наконец-то поверив в хрупкое перемирие, выбирала в каталоге новые горшки для цветов.
- Даша, нам нужно поговорить, - его голос прозвучал как скрежет металла. Она подняла на него глаза и по улыбке на его лицу поняла - случится что-то страшное. - Я подаю на развод. Ты съезжаешь отсюда. Сегодня.
Слова падали как удары ножом. Она не плакала. Она засмеялась. Это был нервный, истеричный, разрывающий душу смех.
- Что? Саш, что за шутки? Мы же… мы же только помирились? Мы…
- Никаких «мы» больше нет, - отрезал он. - Я встретил другую женщину и хочу начать новую жизнь. Без тебя.
Ее мир рухнул в одно мгновение. Все ее жертвы, вся ее покорность, годы унижений - все оказалось напрасным. Сознание не выдержало. Она начала кричать. Рвать на себе одежду. Бить посуду. Она металась по дому, выкрикивая бессвязные обвинения, смешивая прошлое и настоящее, называя его убийцей, спасителем, палачом. Александр наблюдал за этим с холодным, клиническим интересом. Ее истерика была ему на руку. Он сделал один звонок.
Через час в квартиру вошли двое мужчин в белых халатах.
- Это она, - указал на нее Александр. - Острая реакция на новость о разводе. Полная потеря контроля над собой. Опасна для себя и окружающих.
- Нет! - закричала Даша, цепляясь за косяк двери. - Он врет! Он хочет от меня избавиться! Не трогайте меня!
Но ее крики восприняли как подтверждение диагноза. Ее силой оторвали от двери, скрутили ей руки и вкололи успокоительное. На глазах у безучастного мужа ее, обессиленную и плачущую, вынесли из дома, который был ее тюрьмой и ее единственным пристанищем на протяжении стольких лет.
Ее привезли в частную «лечебницу», больше похожую на тюрьму строгого режима. Место, куда богатые люди сдают неудобных родственников. Диагноз в карте был предрешен: «Острое расстройство личности на почве стресса. Склонность к агрессии». С ней обращались не как с больной, а как с преступницей. Жесткий режим, ледяные души, уколы, превращавшие ее в овощное состояние, унизительные обыски. Все ее мольбы, все попытки доказать, что она вменяема, воспринимались как «бред» и «агрессия». Ее изоляция была полной. Александр позаботился, чтобы ни один ее звонок не дошел до Лизы.
Он навещал ее раз в неделю. Смотрел на ее затуманенный лекарствами взгляд, на трясущиеся руки, и чувствовал не вину, а облегчение. Наконец-то он стер ее из своей жизни. Полностью и бесповоротно. Его королевский гамбит - убрать с доски мешающую фигуру - удался.
***
А в это время на Бали Михаил и Лиза, измученные тишиной и болью, наконец-то заговорили. Говорили ночи напролет. Плакали. Просили прощения. И под шум океана, вдали от давления Москвы, интриг и прошлых обид, их любовь, казалось, начала медленно, робко оживать. Они не знали, что в это самое время тот, кто дал им этот шанс, оборвал жизнь того, кто дал им жизнь. Они не знали, что их хрупкому примирению предшествовало самое страшное предательство.
Глава 13
Пока Даша томилась в застенках частной клиники, жизнь Александра Филимонова достигла нового витка блеска. Его роман с Евгенией развивался со скоростью торнадо. Она была идеальна: блистательна в обществе, остроумна в беседах, проницательна в бизнесе. Она льстила его эго, но делала это так искусно, что он чувствовал себя не стареющим любовником, а юным богом.
***
Через три месяца после сдачи Даши в лечебницу, Александр устроил пышную свадьбу. Это было событие сезона. Все восхищались «молодыми», хотя невеста была моложе жениха на двадцать пять лет. Лиза и Михаил, вернувшиеся с Бали с хрупким перемирием, были вынуждены присутствовать. Лиза смотрела на отца, сияющего рядом с холодной красавицей, и на пустое место матери, и ее сердце сжималось от предчувствия беды.