Слуги еще не поднимались. Маркиз спустился по лестнице в небольшую переднюю, освещенную зыбким розовым светом из окон, которые никогда не знали занавесок, толкнул дверь и вышел на крыльцо. Оно было деревянное, полинявшее от дождей и выбеленное солнцем за многие годы, такое же скрипучее и древнее, как сама усадьба, разве что его все-таки хоть изредка латали. Широкий навес, под которым вили гнезда птицы, круглые столбики по краям отходящей от крыльца открытой террасы, подвесная скамеечка в самом ее конце — с парой лоскутных подушек на затертом сиденье, четыре ступени вниз, к дорожке… Даже будь сейчас безлунная ночь, Астор мог бы перечислить все это с закрытыми глазами. Постояв на крыльце с минуту, он присел на верхнюю ступеньку и обвел глазами пустынный двор. Утоптанная красноватая земля с редкими проплешинами жухлой травы, окруженные кустами боярышника хозяйственные пристройки, перевернутая телега со снятым колесом, стайка собак, что дремлют в вырытых днем земляных ямках у стены кузницы — картина, не меняющаяся изо дня в день. Пройдет несколько часов, и захлопают двери, забрешут псы, замычат на скотном дворе коровы, с заднего крыльца долетит ежеутренняя перебранка денщика и кухарки. Выкатится на бледный небосклон солнце — и наступит новый день, жаркий, полный хлопот и людской суеты. Дремлющее поместье очнется, оживет.
Но это будет еще нескоро, подумал Астор, вытягивая ноги. Он любил тихие часы перед рассветом, принадлежавшие лишь ему одному. Краем глаза уловив слева от себя какое-то движение, он повернул голову: из-за угла террасы появился тощий облезлый кот. Он равнодушно взглянул на маркиза, легко вспрыгнул на чурбак для колки дров возле поленницы и, зевнув, принялся умываться. Астор улыбнулся. Кот чем-то походил на него самого… У крыльца зашуршало. Маленькая зеленая ящерица, на мгновение высунув свою глянцевую головку из травы, вновь скрылась в ней и, судя по звуку, юркнула под нижнюю ступеньку. Улыбка на лице маркиза медленно погасла — ящерица живо напомнила ему о том, о чем он вот уже который день старался не думать. Кассандра. Наверное, не стоило все-таки отделываться от нее парой сухих строк, нужно было взять себя в руки и приехать. Девочка расстроилась. А Инес, уж конечно, в его жалкое вранье о внезапной болезни ни на минуту не поверила. Но что еще можно было придумать? Скажи им обеим правду — станет только хуже. Кассандра, узнай она о разговоре дядюшки с главой Даккарая, расценила бы его поступок как предательство, что же до ее матери… Инес ведь урожденная Д’Алваро. И даже намек на то унижение, что пришлось молча проглотить брату, привел бы ее в бешенство. Фамильная гордость, гори она синим пламенем!
Астор хмуро поскреб ногтями колючую щеку. И поднялся — очарование сонного утра растаяло, словно дым. «Что сделано, то сделано», — подумал маркиз, возвращаясь в дом. Кассандре исполнилось шестнадцать на прошлой неделе, и лететь в Мидлхейм с извинениями теперь по меньшей мере глупо. А терзаться чувством вины можно и ночью, задыхаясь в душной темноте собственной спальни. К тому же, день сегодня предстоит хлопотный. Нужно заехать на заставу, взглянуть на пашни, переговорить со старостой, да мало ли дел? Он переступил через порог и громко захлопнул за собою дверь. Во дворе глухо тявкнул старый разбуженный пес. Со стороны коридора, ведущего в кухню, донесся звук упавшего ведра и следом — чьи-то неразборчивые проклятия.
— Гарет! — в полный голос позвал маркиз. Проклятия стихли. — Где тебя демон носит? Умываться!
Снова громыхнуло ведро. По коридорчику торопливо протопали шаги, и в переднюю высунулась заспанная усатая физиономия. Физиономия преувеличенно бодро пожелала его сиятельству доброго утречка, осведомилась о самочувствии и, получив в ответ раздраженный рык: «Не твоего ума дело, марш за водой!», исчезла. Денщик маркиза был отнюдь не идеал, но обязанности свои, главной из которых было не мешаться под ногами, исполнял с большим рвением. Астор снова поскреб щеку, скосил глаза на украшенный багровым винным пятном рукав своей рубахи и, на ходу стягивая ее с плеч, взбежал по лестнице. Дома он мог делать и носить что угодно, но о том, чтобы появиться в этаком затрапезном виде на людях, даже речи не было.
Вернувшись в спальню, маркиз растолкал Руту и выставил вон, не обращая внимания на ее сонные заигрывания и обиженно надутые губы. Девчонка, наконец догадавшись, что господин нынче не в настроении, подняла с пола платье, кое-как в него втиснулась и выскользнула из комнаты, столкнувшись в дверях с денщиком. Тот хмыкнул в усы, глядя на ее разочарованное личико. Свистнул бы вслед, не удержался, но не стал при хозяине: сколько их таких уж тут перебывало, молоденьких, пылких и охочих до хорошей жизни дурочек? Должно быть, не меньше полусотни, прикинув, решил Гарет, и ни одна не задержалась надолго. «Разве что Ирлин… Господин ее любил, пожалуй. Да и молодой он тогда был, не то, что теперь!» Денщик ностальгически вздохнул, вспомнив тоненькую черноглазую девушку, которую маркиз привез с войны. Славная была малышка, совсем юная. А какой смех у нее был — ну чисто колокольчики хрустальные!.. Ирлин прожила в усадьбе год, и не забери ее лихорадка — кто знает? Жениться бы хозяин, понятное дело, на ней не женился, однако…