Досадит — подходящее слово. Отец не расстроится, больно ему тоже не будет. Если они с Максом сохранили остатки человечности, он давно её растерял, растратил.
Ему не понять мотивов наёмника. Почему он продолжает работать на отца, не смотря на инцидент в прошлом? Или месть не так важна? У таких, как он, всё измеряется в денежном эквиваленте. За пачку купюр продадут и себя, и мать родную.
— Давай уже, — обречённо тянет Ден, ощущая, как стекает по подбородку кровь, смешенная со слюной и грязью.
— Ага. Прощай, Никольский, — дуло смотрит прямо в лицо. Он видит его очень размыто. Грохочет выстрел, но боли нет. Ничего не происходит. Шувалов падает под колёса бездыханным.
— Денис Дмитриевич, простите, я отключился от боли. Денис Дмитриевич! — голос Гриши зовёт его, но становится всё более тихим, пока не исчезает совсем.
***
Ден
Сердце бьётся медленно, разгоняя по венам кровь. Слюна во рту слишком вязкая и густая. Он ощущает пульсацию в висках и голод. Дикий, настоящий, необузданный. Истинный голод. Он пробирается под кожу, щекочет нервы, раздирает плоть. Ему нужно есть. Больше. Пока не заполнит необъятную бездну внутри.
— Денис Дмитриевич, мы приехали. Вы дома. Илья отъехал по вашему поручению, но я сейчас наберу Максиму. Он кого-нибудь пришлёт, — говорит человек. — Денис Дмитриевич? — его рот открывается, зрачки ширятся, когда понимает, что происходит. — Нет, вы не в себе! Нет, прошу…
Ден не прислушивается к его мольбам. Ему всё равно. Он пьёт, пока не остаётся опустошённый сосуд. Но едва ли это приносит удовлетворение.
Мало. Ему нужно ещё.
Девчонка смотрит на него и улыбается, обрадовавшись невесть чему. От неё пахнет чем-то знакомым, он тянется, желая ощутить на вкус. В её взгляде отражается испуг и осознание, когда кровь приливает к его глазам. Она отшатывается, а он поднимается и делает шаг, затем снова, пока не зажимает её меж холодильником и собой. Её аромат пробивается в ноздри, лёгкие, он там остаётся, разжигая аппетит. Он цепляет подбородок пальцами, запрокинув её голову вверх, и шумно вдыхает.
— Отпусти. Ден, — просит она, а он не понимает. Ничего не понимает. И не хочет пытаться. Он обязан узнать, что у неё внутри. Почувствовать, как растечётся девичий ужас по языку, насытит, заполнив пустоту. И он вновь станет цельным, живым. — Ты не можешь. Пожалуйста.
Её пальцы смыкаются на вороте его футболки, перемещаются на шею, гладят, точно успокаивая. Он смотрит в её глаза и видит что-то ещё, кроме паники. Жертвенный агнец так не выглядит. Не должен. Это неправильно. Она должна бояться: смерти, предстоящего сумасшествия, его. Но почему-то запах страха становится всё слабее, пока не рассеивается. Жидкая соль стекает по её щекам, падает каплями на его запястья.
— Ты мне не обещал, но я знаю, что не посмеешь. Ты — не монстр. Послушай меня, — умоляет она жалобно, ему песнью ложится на слух нежный голос.
Но это ничего не меняет. Ни её просьбы, ни прикосновения. Он заберёт из неё всё, до чего сможет дотянуться.
Ден не церемонится более — врывается в чужое сознание, готовясь встретить сопротивление, как бывает порой. Но его нет. Ни стен, ни щита. Ничего. Будто она сдалась, сама открылась. Бери, если хочешь. Бери да не подавись. Он и не давится. Глотает жадно, впиваясь иллюзорными когтями в её душу. Сладкая. В ней есть испуг за него, за себя, за девочку с тёмными кудряшками, есть горечь смирения, терпкое сожаление и совсем немного желания. Чего? Жизни? Будущего? Оно переменчиво, едва уловимо, ложится остротой перца чили поперёк горла.
Конец близко. Цвет её серых глаз меркнет, теряется осознанность, пульс учащается, бьётся под его ладонями на шее всё быстрее и быстрее. Ещё чуть-чуть. Он врывается глубже, нащупывает нить, чтобы перерезать, оборвать. Она не рвётся. Пружинит под пальцами, тянется. Тусклая совсем, тонкая, но гибкая, сделана из кевлара. Лезвие её не берёт.
Радужка зеркалит его отражение, мутнеет. Тучи окрашивает в алый цвет.
Он кашляет, поперхнувшись, потому что вкус вдруг меняется, будто поглощает чистый спирт, а не воду. Сознание вспыхивает разом, горит, залитое бензином.
Ден отступает на шаг, затем ещё и ещё. А она идёт следом, тянет к нему свои руки тонкие. Волосы рассыпались по плечам золотистой дымкой. Бледная, точно сама смерть. Безучастная. Тоже голодная. Она даёт ему себя, но забирает больше. Без спроса вырывает само сердце, оставляя его биться на своих ладонях. И он задыхается, потому что нечем больше дышать. Угарный газ заполняет лёгкие.