Сначала ей кажется, что он обязательно остынет и перезвонит, хотя бы смс напишет. Но этого не происходит ни через час, ни через два, ни почти через сутки. Своё слово он назад брать не планирует.
Ей щемит за рёбрами, раздирает когтями нутро. То, что когда-то было мотыльками собирается из праха ломанных надежд в тварь, грызущую жилы. Она сворачивается плотным клубком, формирует образ, чтобы ползти по венам, достигнуть сердца, исколов плоть сталью чешуи. Чешуйки занозами вонзаются в артерии, в кровь проникает металлическая крошка. Та серебристыми частицами смешивается с алым, отравляя изнутри.
Она знала: будет больно. Но не думала, что это произойдёт так скоро. Что он перегорит старой лампочкой в подъезде, которую заменить некому.
Её пульс успокаивается, по горлу в желудок стекает горячий чай. Ника не замечает, как обжигает язык. Она далека мыслями от старой кухоньки. Там, с ним, всё ещё в машине. Всё ещё не может сделать ничего. Ничего, что могло бы поумерить его пыл.
Как бы погано не было, ей придётся подняться со дна бездны за его спиной, потому что это сейчас больно, душу рвёт на куски. А спустя полгода она прозреет, выяснится, что бездна — всего лишь яма на тропе, ведущей в будущее. Так часто получается: ты думаешь, что экзамен или очередное расставание трагичны, когда по сути то лишь кочка на жизненном пути.
Бутерброд не лезет, пускай желудок уже скручивает от голода. Ника без энтузиазма пережёвывает хлеб с сыром, глотает, едва не давясь. Экран мобильного мигает, она подносит к уху телефон.
— Да, Макс, — голос хрипит, мозги похожи на вязкую субстанцию из-за недосыпа и истерики.
— Ты в порядке? — взволнованно интересуется он, точно замечая неладное.
Она усмехается. До «в порядке» ей далеко, где уж там.
— Ден меня выгнал, — сухо контактирует факт, помешивая ложкой остывающий чай.
Он кашляет на том конце провода, видимо, чем-то подавившись. Ника бы даже улыбнулась, если бы нашла в себе силы.
— Что значит выгнал? Погоди. Ты, наверное, что-то не так поняла.
Ей приятно его беспокойство.
— Макс, а как можно по-другому понять слова: «убирайся вон из моего дома»? — дома, жизни, сердца, души. Он выбросил её отовсюду, избавился, оставив догнивать, разлагаться на обочине. Глядишь, позже воротится посмотреть, не сдохла ли под гнётом глупых чувств.
— У вас же… всё было нормально вчера. Что изменилось? — ох, Макс, Макс, ей бы тоже хотелось знать.
— Если бы находилась в курсе дел, может, нам бы удалось обсудить, но он н-не рассказал, — говорит, запинаясь, потому что сложно вести об этом речь, тяжело произносить вслух то, что страшно прокручивать в голове. Сцена без того заела пластинкой. Лучше бы память сбоила старым царапанным диском, проку было бы больше. По крайней мере, для её нервной системы.
— Выходит, ты не у брата?
Она фыркает, звеня металлом о фарфор кружки.
— Выходит, что нет. Вам придётся справиться на вечеринке без меня, — неудачно шутит, закусывая розовую губу до крови.
— Что случилось? — шепчет он участливо.
Ника забирает волосы в хвост, ставит на громкую.
— Я настояла, чтобы он всё-таки поговорил с Ксюшей, — морщится она. — Поговорил. Из компании вернулся другим. Я не знаю, что он увидел или услышал, — чёрт, чёрт, чёрт! Слёзы всё-таки текут по побледневшей коже, которую уже саднит от избытка соли.
— Ты что, плачешь? Блядь. Ника, не реви. Я сейчас буду. Скажи адрес.
Она мажет влагу по лицу, всхлипывает.
— Н-не надо, — звучит слишком жалко.
— Не спорь. Мы что-нибудь обязательно придумаем. Ты сможешь с ним объясниться, я устрою встречу.
Губы дрожат, её потряхивает, как при ознобе в лихорадку. Она не уверена, чего желает в самом деле. Чтобы её оставили в покое или успокоили, сжав в крепких объятиях. Лучше бы это были руки Дена.
Боже! Везде он: в голове, теле, сознании. Его так много, что даже жутко.
— Хорошо?
Она со сдавленным стоном утирает сопливый шелушащийся нос, прочищает горло и отвечает:
— Хорошо.
Никольский заезжает спустя тридцать минут, выглядит таким взмыленным, будто бросил все дела и примчался. Ей неловко от того, что он так торопился. Он видит её потрёпанный вид, ведь даже слой косметики не помог скрыть следы бессонной ночи, тон не справился с синяками.
Перед выходом она оторопела от отражения в зеркале, та девица с потухшим взором не могла быть ею, но она была. Следы от поцелуев из фиолетовых стали жёлто-коричневыми, ей захотелось замазать и их. Удержалась, отдав предпочтение водолазке с высоким горлом вместо футболки.