Ему невдомёк, что никакой свадьбы не будет. Она скорее отрежет себе палец, чем позволит ему надеть на себя обручальное кольцо.
— Нет, лучше скромно, поужинаем вдвоём, — тихо отвечает, наблюдая за падающим с ветви листом за его плечом.
— Ты выглядишь уставшей, — хмурится он, всё-таки подмечая круги под нижними веками.
Она хохочет, переступая с ноги на ногу.
— Ты тоже. Мы многое пережили. Думаю, нормально иметь проблемы со сном. Но всё позади, да? Мне уже лучше, — он понимающе кивает, обнимает, прижимая к себе. Она утыкается носом в его пиджак, резко пахнущий одеколоном.
— Да, позади, — отстраняется, оглаживает её щёку. Его отпечатки выжигают плоть, оставляя иллюзорные чёрные язвы. Она дышит носом, закрывает глаза, подаваясь навстречу ладони.
Он целует её сначала осторожно, будто страшась спугнуть, но, не встретив сопротивления, смелеет, проникает языком в рот.
А ей… ей уже всё равно.
***
Ей чудится, что прошло уже несколько часов, пусть они пришли в комнату всего с минут тридцать назад. Пока Макс находится в душе, она подмешивает в вино препарат, вскрыв сразу с двадцать капсул. Дозировка превышает норму в десять раз, этого хватит, чтобы убить обычного человека. Но Никольский заражён, уверенности, что на него хоть как-то подействует, нет.
Конечно же, он предлагает бокал и ей, на что Ника отказывается, отговорившись кое-как. По ней, оправдание в духе шутки: «я не хочу напиться и забыть нашу первую ночь», — глупое. Но главное, срабатывает. Он поддерживает её веселье, рассказывая неуместную историю из детства. Она хохочет невпопад. Будто ей нужно знать, откуда идут его травмы, будто это что-то может изменить.
Он задирает платье, оглаживая обнажённое бедро. Она жалеет, что не надела колготки. Так ему пришлось бы провозиться дольше. Одежды на мужчине становится всё меньше, а она, не смотря на действие лекарства, ощущает пробивающийся через воздвигнутый щит холодный ужас. Он тянет свои тощие длинные пальцы, смыкает их на горле, затягивая петлю. Броня сыплется, брони попросту не существует в реальности. Она хрупка, как её кости, не имеет ни веса, ни смысла. Её на ней нет.
— Моя, — шепчет Макс, выдыхая горячий воздух, что раскалённым паром жжёт шею.
Его — на краткое мгновенье. Время аренды ограничено.
— Твоя, — послушно говорит она в подушку, чувствуя облегчение от того, что не приходится смотреть на его лицо. Так проще, когда не видишь. Можно представить, что ты далеко — далеко, где-то, где нет ни измятых шёлковых простыней, ни терпко пахнущего мужчины. Что происходящее — всего лишь плохой сон, который закончится с пробуждением по утру, Светка улыбнётся, звонко смеясь, а Ден вновь оскалится на очередную её колкость.
— Я не верил, что ты поймёшь, что согласишься. Знала бы, как много это для меня значит, — дёргает застёжку, молния едет вниз, оголяя спину. Тут же становится боязно. Сквозняк задувает ещё и в душу, бередя калечное сердце. Она совершенно точно простынет, застудится до агонии, которая предстоит, когда препарат выведется из крови.
— Но я тут, с тобой, — Ника не понимает, к чему эти разговоры. Что ему стоит заткнуться? Пусть делает запланированное. Или не делает вовсе.
— Я люблю тебя, — признание остаётся без ответа. Он в нём не нуждается, уверенный в том, что взаимность близка. Но до неё расстояние куда больше, чем меж галактиками.
Она досчитывает до сотни в четвёртый раз, когда Макс покачивается.
— Что ты… — понимает. Поздно. Опадает на неё бессознательный, беззащитный, давит весом.
У неё не сразу выходит выбраться. Ею движет расчёт, когда возвращает платье на место, когда методично обыскивает его спальню, не забыв проверить вещи, в которых он был при встрече. Удивляется, сыскав карту в кармане брюк. Он совсем не верил в то, что она способна на обман. Что же, его ошибка.
Взгляд влечёт столовый нож на подоконнике, она не помнит, как сжимает на рукоятке пальцы. Помешательство, не иначе. Подходит к постели, ведомая чем-то очень густым, тёмным, гложущим нутро. Это он виноват. Он всё испортил, он трогал её пару минут назад. И зашёл бы дальше, если бы не таблетки. Манипулировал, ссылаясь на Светку, хотел убить Дена. Убил бы, кабы она ничего не сделала.
Лезвие сверкает в тусклом свете. Ника видит своё отражение на его поверхности. И пугается. Роняет на пол, раздаётся звон металла. Она отворачивается, зажимая ладонью рот.