Рисовала Алька с детства, в основном, гуашью. Растительные орнаменты в её исполнении вполне могли бы украсить какую-нибудь книгу, а пионы и вовсе выходили как живые. Огненные пионы, которые она дарила Георгию на каждом концерте. Это стало их немым диалогом: она вручала букет, он вставлял цветок в пюпитр, в подставку или между струн гитары... оба они понимали, что их что-то связывает, но не понимали, что. В его репертуаре было несколько «её» песен – которые он пел, глядя ей в глаза. В чьи глаза он смотрел, когда в зале не было её, Алька знать не хотела. И очень ревниво косилась на всех девушек и женщин, которые к нему подходили. Она старательно гасила в себе злость, глядя на поклонниц, несущих на сцену цветы, на девчонку, которая стоит за кулисами, чтобы эти цветы со сцены убрать – чтобы не мешались, на толпу, которая рвётся к нему за автографом. И убеждала себя, что не имеет права на ревность.
Даже на третьем курсе решила пожить вместе с парнем. Неплохим, наверное, парнем, только совсем не подходящим для неё. Дело в том, что Алька выросла, будучи твёрдо уверенной: если человек говорит, что собирается что-то сделать, - он собирается это сделать. А не говорит об этом несколько недель подряд и всё равно оставляет как есть. Её терпения хватило на два года.
- Любимая, давай родим ребёночка? – проникновенный голос Виталия заставлял сердце биться чаще... когда-то. Сейчас уже нет.
- Любимый, - устало выдохнула Алька, - а жить мы будем на что? И где? И как? С ребёночком-то.
- Ну вот всегда ты так! – артистизма мужчине было не занимать. – Я ей о любви, о возвышенном, а она о картошке!
- Кстати, да. В магазин сходи, а? Картошка закончилась.
Виталий, некогда горячо любимый мужчина Альки, а теперь уже просто сожитель, почти сосед, вышел за дверь, всем видом показывая, насколько ему оскорбительно такое к нему отношение девушки. Вернулся он через три дня совершенно без денег. И без картошки. Это был уже не первый подобный перфоманс в его исполнении. Сначала Алька прощала всё и ощущала себя очень и очень виноватой, что оскорбила чувствительную душу любимого. А он продолжал рассуждать, сидя на диване. Потом пыталась договориться с ним. Со своей стороны, она делала всё, что стоило делать для комфортной жизни вдвоём. Его это устраивало, но сам он не прилагал особых усилий – зачем, если она примет? Сейчас же она смотрела на его наглую рожу и удивлялась сама себе: «И как я могла влюбиться в такого манипулятора? Он же только и умеет, что языком трепать!.. Ну его лесом, такого красивого!». Она не стала ругаться – бесполезная трата нервов и сил. Кроме всего, он страшно ревновал Альку к Любимову. Наверное, именно это и стало решающим аргументом. Когда он ушёл на очередную временную работу, Алька позвонила маме.
- Алё, мамуля, привет.
- Что случилось у тебя, Аль?
- Вот так ты с дочерью здороваешься?
- Ты таким тоном говоришь, что я сразу хорошего не жду.
- Ну уж... Наоборот, хорошие новости несу. Я вещи собираю, через пару дней приеду.
- Одна?
- Ага.
- Надолго?
- Насовсем.
- Жду. Дома расскажешь.
Так вышло, что у Виталия абсолютно все работы были временными, потому что нигде совершенно не могли оценить такого замечательного его по достоинству и относиться к нему так, как он того заслуживал. Ну, он так считал. Потому, если бы они жили исключительно за его счёт, то питались бы одним чёрствым хлебом и водой. А жить он любил красиво. И красиво говорил о их совместной будущей красивой жизни. А Альку больше волновала... картошка. Неромантичной совсем она оказалась!
Как раз, к моменту расставания с уже-не-любимым был получен диплом, и возникла проблема трудоустройства. Большая такая и жирная проблема. Оказалось, что в их городке найти работу по специальности можно, но вот зарплата к этой работе почти не прилагается. За зарплатой нужно ехать в город покрупнее, да хоть в область, в Туратау. А ещё Алька обнаружила, что этот большой и красивый диплом ей больше всего хочется использовать вместо разделочной доски. Но вот именно этот диплом и дал ей первое серьёзное рабочее место.