И вот, он поднимает руку. В ней зажат небольшой чёрно-белый снимок… мой первый скрининг УЗИ.
Мой взгляд не дрогнул. Я перевела взгляд с лица мужчины на фотографию, стараясь не выдать ни единой эмоции. Но внутри меня всё кричало от боли и горечи. Хотелось вырвать сердце, чтобы не чувствовать этого жгучего, всепоглощающего отчаяния. Это карточка была надеждой… надеждой на другую жизнь. Но у меня и её отняли.
Сердце предательски больно кольнуло. Как у него оказался этот снимок? Неужели он копался в моих личных вещах? Моё внутреннее “я” кричало от возмущения, требуя немедленного ответа. Но снаружи – лишь невозмутимость. Ни единого движения, ни единого намёка на то, что происходит внутри.
– Что это? – сухо нарушает тишину Рикманов, но в его голосе сквозит не только злость, но и какая-то настороженная неуверенность. Словно он уже догадывается, но ему необходимо подтверждение. Словно он боится услышать правду.
– Где ты его взял? – спокойно спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть раздражение. Протягиваю руку, чтобы забрать этот кусок бумаги из его рук, но он отдёргивает его, словно я посягнула на его собственность.
– Я задал вопрос, – твёрдо и невозмутимо продолжает Александр, его голос – сталь, закалённая в холоде.
Понимая, что мирного разговора не получится, а спорить у меня нет ни малейшего желания, просто разворачиваюсь и молча направляюсь к выходу. Слышу за спиной поспешные тяжёлые шаги.
– Ты не выйдешь отсюда, пока всё мне не объяснишь! – ледяной грубый мужской голос заставляет меня остановиться на месте с поднятой рукой, не успевшей коснуться дверной ручки.
Я тяжело вздыхаю и медленно поворачиваюсь к Александру, чьё лицо искажено яростью и смятением. Он всё ещё крепко сжимает в пальцах маленький чёрно-белый снимок, словно это ключ к разгадке, от которой зависит его жизнь.
– Это… – задыхаясь от нахлынувшей на него волны гнева, он пытается говорить, часто и тяжело дыша, – …это… то, что я думаю?
Я молча смотрю на него, видя бушующее море боли и негодования в его глазах. Его лицо искажено гримасой ярости и отчаяния. Он готов взорваться, как бомба с часовым механизмом. А я спокойна и равнодушна, словно наблюдаю за бурей со стороны.
– Что ты хочешь услышать? – тихо и невозмутимо произношу я, не разрывая зрительного контакта. Моё хладнокровие – щит, за которым я прячусь от его боли.
– Конечно, правду! – вскрикивает мужчина, не пытаясь сдержаться. Его голос срывается на хрип. – Ты… ты всё это время была беременна? И ничего мне не сказала?! – возмущённо, хмурясь, громко произносит он, поднимая вверх руку со снимком.
Я вижу, как в его глазах плещутся боль, страх и надежда. Он боится услышать правду, но в то же время жаждет её. Он словно разрывается между желанием поверить в чудо и страхом разочарования.
Я молчу. Не хочу ничего ему объяснять. Не хочу делиться с ним своей болью. Это моя история, моя трагедия. И он никогда о ней не узнает. Я просто смотрю на него своими холодными, равнодушными глазами.
– Это мой ребёнок? – спрашивает он, хмурясь и всматриваясь в меня.
– Твой… – шепчу я, не раздумывая. Смотрю на любимого мужчину с пустотой внутри, замечая, как его грудь вздымается и опускается от тяжёлого, нервного дыхания, а руки слегка подрагивают. Всё произошедшее перевернуло моё мировоззрение, и уже ничего не будет как прежде…
– Почему?! – выдохнул он, и его голос сорвался на крик. – Почему ты мне ничего не сказала? Почему ты скрывала это от меня?!
Его глаза метали молнии, гнев вырывался наружу потоком негодования. Он метался по комнате, как загнанный зверь, а я продолжала стоять неподвижно, как статуя.
– Потому что правда… слишком болезненна. И чтобы узнать её, приходится жертвовать всем… Такова цена молчания.
Закончив говорить, я опустила взгляд, посмотрела на спортивную сумку, стоящую у моих ног. Словно она была ключом к новой жизни, к свободе от боли, от прошлого. Закинув её на плечо, я коснулась холодной дверной ручки. В последний раз вдохнула воздух, наполненный ароматом ушедших дней, сделала шаг…