Пока Роман рассказывал, успел сделать кофе и бутерброды и сел напротив слегка шокированной Ольги. Она не верила, что он сейчас рассказывал о себе.
- И потом ты начал писать?
- Я делал это всегда. Закончил журфак, писал небольшие новостные статьи в интернет-журнал, но, видимо, из-за неполной самореализации и пошел по наклонной. Когда Анна вернулась, даже перекрестилась, хотя особой набожности за ней никогда не водилось, и сказала, чтобы я чем-нибудь себя занял, пока не вернулся к старым привычкам или не впал в депрессию. И я начал делать то, что умел. Так и родилась эта книга.
- Искусство рождается только от горя. И никогда – от радости, – процитировала Ольга.
- Чак Паланик, – быстро определил Роман. – Хороший автор со своеобразным мировоззрением. Так ты расскажешь, что случилось?
- На фоне твоей истории, достойной пера классика, моя покажется рассказом непризнанного гения, скучно и избито.
- Не бывает скучных историй. Все дело в подаче материала.
С подачей у Ольги вышло плохо, местами она выплескивала одни эмоции, отходя от фактов, местами просто замолкала, думая о своем, но рассказала все: про отца, которого не видела двадцать лет, про странное проявление материнской «любви», про побои в детстве, про многочисленных маминых любовников и реки алкоголя в квартире...
- Сейчас она живет на другом конце города, я иногда заезжаю, но стараюсь это делать как можно реже. Спасибо бабушке, которая оставила мне квартиру, в которой я сейчас живу. Но при каждом мамином слове я чувствую себя...никем, – закончила Ольга.
Роман ни разу не перебил ее, она даже не была уверена, слушает ли он, но выговорившись, почувствовала, что стало легче. Наконец Островский подал голос:
- Ты до сих пор живешь той ситуацией, при общении с матерью в тебе поднимают голову те же эмоции, и ты их проживаешь вновь, как много лет назад. Но ты уже не та маленькая девочка, ты взрослая красивая самостоятельная женщина, и только тебе решать, как жить и что делать. И лучше это понять раньше, пока ты сама себя не съела изнутри. Но ведь ты не все рассказала? В одном месте ты запнулась, как будто проглотив фразу, а потом перескочила на другое событие.
Ольга молчала, об этом она никому не рассказывала. Это было отвратительно, унизительно и осталось ее далекой детской травмой. Но Роман сам начал:
- Кто-то из собутыльников матери тебя?.. – он, кажется, сам не хотел произносить это вслух.
- Нет, – резко ответила Ольга, потом сделала шумный вдох-выдох, будто собираясь с силами, и сказала: – Почти. Мне было тринадцать. Мама пришла с уже вроде постоянным хахалем, они до вечера пили, потом полночи стонали и наконец затихли. У меня была отдельная комната, жаль, что без замка, но стены в панельном доме не отличаются звукоизоляцией, поэтому я всегда все слышала. Едва я уснула, как почувствовала, что сверху на меня навалилось что-то тяжелое, хотела закричать, но он мне зажал рот и зашептал: «Тихо, детка, тихо. Я же знаю, что ты этого тоже хочешь, видел, как ты на меня смотришь. Правильно, лучше я, чем какой-то сопливый пацан из подворотни». Не знаю, что там навыдумывал его пропитанный алкоголем мозг, но он твердо вознамерился меня поиметь. Без понятия, откуда у подростка взялись силы, но кое-как я высвободила одну руку и дотянулась до тяжелого ночника, слава советским изделиям. Огрела его сильно и испугалась, когда он отключился. Всю ночь я просидела под раковиной в ванной, вздрагивая от каждого звука и зная, что при большом желании хлипкая дверь не станет препятствием. Меня потом долго преследовали запах перегара и немытого тела, воспоминания о прикосновениях его грязных лап и возбужденного члена к моему бедру.
Ольгу даже сейчас передернуло от отвращения и брезгливости.
- Ты поэтому такая колючая? – спросил Роман.
- Не знаю, – пожала она плечами.
- Убивал бы таких скотов, – тихо, но жестко сказал Островский и впечатал кулак в стол.
Ольга удивленно посмотрела на него и поняла: а ведь убил бы действительно. Этот человек был сродни потухшему вулкану – вроде бы потух, но кто его знает...
- Я, наверное, домой поеду.
- Давай мы лучше пойдем спать, – предложил Роман.