И впереди миллионы шагов.
Теперь мне предстояло нащупать свои способы делать замечательно. Там в кафе на огромной стене осталось небо, неготовое, недописанное, сырое. Оно конечно стало лучше, чем получалось раньше, но до завершения было еще очень далеко. Я ведь писала картину, руководствуясь голой интуицией, так что одновременно с точным попаданием совершила довольно много промахов.
«Оля, как жаль, что я не смогу тебе рассказать: восторг от пробуждения силы одаренного и рядом не стоит с тем, что я испытываю сейчас. Будто за моей спиной распахнулись два огромных крыла, и небо поманило своей бесконечностью».
Я шла, немыслимо счастливая, а мимо проносился вечерний город, пропитанный уходящим летом.
В подъезде меня встретил Барин. Рыжий кот, с разными глазами и вечно драным хвостом, фыркнул неодобрительно при виде моей насквозь промокшей одежды, соскочил с почтовых ящиков и побежал вверх по лестнице, постоянно оглядываясь, будто проверял – не сбилась ли я с пути?
Мне нравилось, что рыжий кот встречал меня почти каждый день, нравилось подниматься вслед за ним, перескакивая через ступеньки. Нравилась моя квартира, втиснутая между старых дымоходов под самой крышей. Нравился вид из нее…
Надо же, скажете наверно вы, мансарда для художника, какая предсказуемость! Но именно в этом и был весь смысл. Моя пропахшая краской квартира под самой крышей придавала мне ощущение сопричастности к миру творцов. Правда поняла я это лишь после того, как бесповоротно вросла в это место.
А ведь изначально искала себе жилье практичное, обычное. Но этот странный дом, приютившийся между банковским зданием и пожарным депо, покорил меня с первого взгляда. Когда я забралась по крутой лестнице в это чудаковатое гнездо под крышей, и старые доски пола приветственно скрипнули под моими ногами, мне не захотелось больше отсюда уходить. Квартира была совершенно несуразной, нелепо непропорциональной и идеально подходящей мне.
Барин довел меня до двери, потерся о ноги и ускакал, задрав хвост, обратно вниз встречать следующего жильца.
Малюсенький коридор, с удачной нишей под холодильник, куда я тут же сгрузила контейнеры со стряпней Арама, крохотная кухня с раковиной у окна, две небольшие комнаты, чулан с лестницей на крышу. И огромная туалетная комната со скошенным потолком, в котором, прямо над чугунной старомодной ванной, было огромное окно, смотрящее в небо.
Мне нравилось иногда в ночи лежать в горячей воде, лениво шевелить пальцами ног и разглядывать черное полотно небосвода, с которого, вопреки огням большого города, мне подмигивали звезды. Или слушать шорох дождя, с монотонным перестуком рисующего на стекле свои размытые картины.
Мне нравилось на рассвете создавать углем многочисленные эскизы будущих картин, нравилось сидеть на крыше и впитывать закаты, пронзённые шпилями соборов. Нравился даже вой сирен пожарных машин, будивший меня почти каждую ночь.
Мне нравилась вся моя жизнь, которую выстроилась вокруг выбранного пути. Вот только сегодня мне впервые показалось, что я живу, как та первая версия неба, плоской ненастоящей жизнью. Похоже, жажда «все переиначить», нерастраченной силой бурлила во мне после работы со стеной и порождала желание сотворить что-нибудь этакое.
Наверно именно этим объясняется, почему я надела это невыносимо красное платье с глубоким вырезом на спине, вытащенное из чемодана с Олиными вещами, подвела глаза черным карандашом, отчего в них появилась незнакомая мне дерзость. Алая помада и телесные босоножки на высоком каблуке…
Однажды Аня спросила – почему я одеваюсь так, словно пытаюсь выиграть конкурс по неприметности. Я же не могла ей рассказать, что пытаюсь слиться с толпой, скрыться от одаренных в огромном городе. Поэтому отшутилась, мол это свойственно всем художникам. Мы, словно натуралисты в лесу, чем неприметнее себя ведем, тем больше нам открывается. Ведь художнику не нужно, что бы на него смотрели, гораздо интереснее и важнее смотреть самому. Впитывать мир, в которое не вмешано «я» наблюдателя, чтобы потом сохранить подсмотренные образы в набросках.
У меня, в отличие от Оли, пыльный цвет волос и смазанные черты лица, какая-то въевшаяся «незначительность». Будто я – холст, на котором природа не осмелилась писать. Поэтому образ неприметной художницы сел на меня как влитой. Мой обычный комплект: темные джинсы и толстовка. Или что-нибудь балахонистое, приглушенных тонов. И это мне тоже нравилось…