Видеть, как постепенно Грейнджер вспоминает, словно заново проходя их путь, было столь же любопытно, сколь и болезненно. В первые встречи Драко использовал весь свой запас терпения и иногда даже чувствовал облегчение оттого, что не приходится распутывать сразу весь клубок событий, которые они пережили.
К тому же он боролся с паникой от мысли, что она может передумать приходить, может решить перелистнуть страницу и не вспоминать о нём. От этих мыслей порой было неловко, потому что та Гермиона Грейнджер, которую он знал, никогда не остановилась бы на полпути. Но Драко слишком сложно было верить в хорошее.
Когда же он понял, что Грейнджер вспомнила поцелуй, его сначала даже позабавила её реакция: смущение, неловкость, отрицание. Но оставшись после той встречи наедине с собой, Драко почувствовал острую волну гнева и отчаяния оттого, что эти воспоминания всё ещё не значили для неё столько же, сколько для него самого.
Было так мучительно смотреть, как она топчется, постепенно отжимая лишь жалкие крохи у собственного сознания. Он хотел, чтобы она вспоминала быстрее, и одновременно боролся с собой, чтобы не передавить и не вызвать прорыв сознания.
Но всё-таки не сдержался.
И теперь, если он прав, она должна была вспомнить хоть что-то ещё. В этот раз у неё не получится скрыть от него.
Но Грейнджер всё ещё молчит.
Драко вдруг ловит себя на том, что желает задать дерзкий, нахальный вопрос. Ему хочется выяснить, что она вспомнила, и выбить её из колеи, потому что Грейнджер выглядит слишком спокойной, слишком собранной и отстранённой.
За её серьезным выражением лица он почти не видит вечного огня, и это… бесит. Драко, стискивая пальцы, сжимает стакан.
— Мы ведь спали вместе? — вдруг спрашивает Грейнджер, разрывая тишину, словно махом ножа.
Драко, еле сдерживая себя, пытается не поперхнуться, и, тяжело откашливаясь, вновь подносит стакан с водой ко рту. Он медленно пьёт, стараясь собраться с мыслями и страшась поднять взгляд. В конце концов он берёт себя в руки.
Это Грейнджер, которую он знает. Он должен верить в неё.
Но только вот что всё-таки ждёт его?
Подарок или разочарование?
***
Его волосы спутаны, а тюремная роба слегка влажная, и выглядит он снова так болезненно, что Гермиона жалеет, что не прихватила каких-нибудь зелий. В камере прохладно, и, хоть Гермиона мгновенно наложила согревающие чары, она всё равно ощущает мурашки, волнами бегающие по спине и бёдрам. Гермиона ёжится и только после понимает, что виноват не холод, а Малфой напротив, который заставляет нервничать.
Ей тяжело смотреть на него, но вместе с тем она не способна отвести взгляд.
По крайней мере, не сейчас.
Гермиона видит, что вопрос сбивает его с толку, и он долго молчит, прежде чем ответить. Она не знает, как нашла в себе силы задать этот вопрос. Просто теперь кажется глупым скрывать от него, что она вспомнила.
У них, кажется, были какие-то отношения. И Гермионе необходимо понять их природу.
— Мы много чего делали вместе, — наконец бормочет Малфой, а после поднимает голову и впивается в неё пронзительным взглядом. — Мы спали, целовались, обнимались, занимались сексом, разговаривали и… — он замолкает на полуслове.
— …Ругались, — дрожащим голосом перебивает Гермиона, и уголки губ Малфоя дёргаются, будто он сдерживает улыбку.
— Да, мы всегда много ругались, Грейнджер.
Теснота охватывает её горло, спирая дыхание.
— Я не могу поверить, что забыла это всё, — бормочет она и вдруг чувствует резкую боль, пробившую затылок.
Гермиона сжимает пальцами переносицу, прикрывая глаза, и втягивает воздух, рвано вздыхая.
Малфой замечает, как она поменялась в лице, и тревожным голосом спрашивает:
— Тебе больно?
— Голова… Голова раскалывается, — Гермиона морщится и отводит волосы с лица, слегка массируя виски. — Целители предупреждали, что так будет, и уговаривали меня остаться, — она замолкает на пару мгновений, стараясь собраться с мыслями, и затем снова смотрит на Малфоя: — Я вспомнила. Все те отрывки, которые казались снами, фантазиями, игрой воображения, — всё это было на самом деле, ведь так?
Малфой неопределённо пожимает плечами:
— Получается, что так.
Он смотрит так, словно без остановки сканирует её взглядом, и от этого в животе Гермионы образуется тугой узел.
— Мне сложно уложить это всё в голове, — признаётся она. — Особенно сейчас.
Малфой хмурится.
— Я виноват, — он цокает языком, — я рассказал тебе слишком много, — сердито проговаривает он, и на лице проступает злое выражение. — Мне нужно было быть аккуратнее. Я разозлился, что ты ничего не вспомнила, но это был перебор, я не должен был… — Малфой шумно выдыхает и сжимает кулаки, оковы натягиваются, но он сдерживает себя, чтобы не вызвать очередной всплеск магии.
Его глаза темнеют от злости, и желваки на челюсти выделяются так явно, что Гермиона то и дело фиксирует на них взгляд, не в силах отвлечься.
— Это не твоя вина, — механически произносит она, не зная, что ещё сказать.
Малфоя передёргивает, и он опускает голову, смотря в столешницу.
— Ты всегда так говоришь, — роняет он, но не спорит, а лишь спрашивает: — Что именно ты вспомнила?
Новая волна мурашек рассыпается по коже, и Гермиона быстро сжимает и разжимает кулаки, чтобы справиться с дрожью в руках. Она глубоко вздыхает.
— Я вспомнила смерть Снейпа и его воспоминания, — она вдруг слегка улыбается, потому что ситуация слишком иронична: воспоминания Снейпа вернулись к ней раньше собственных. — Я помню то, что было после.
Гермиона знает, что краснеет от смущения, но не может справиться с собой. Воспоминания о произошедшем слишком яркие и чувственные, это в равной мере смущает, сбивает с толку и… расстраивает. Гермионе больно и страшно от того факта, что она не помнила о случившемся целый год.
Малфой вновь поднимает на неё взгляд.
Она осторожно смотрит в ответ и пытается понять, о чём он думает, но даже с учётом всех доступных воспоминаний Драко Малфой всё ещё остаётся для неё загадкой.
— Что насчёт тридцатого июня? Воспоминания прояснились? — лёгкая ухмылка скользит по его губам.
Гермиона смущённо кивает:
— Да.
— Тот раз, когда я принёс планы поместья Лестрейнджей?
— Угу. — Его глаза блестят, и, прежде чем он задаст ещё один неловкий вопрос, Гермиона произносит: — И то, что было до этого. И про дом Тонкс, — она пытается аккуратно подобрать слова. — И про то, как я рассказывала тебе про Тедди, и потом, когда мы обсуждали планы Пожирателей и…
— Победу над драконом.
— Да, победу над драконом, — повторяет она и опускает голову, не в силах больше вынести его цепкий взгляд. — И я вспомнила про портрет. Почему ты не говорил мне про крестраж?
Гермиона быстро смотрит на него сквозь опущенные ресницы, замечая, как его выражение лица становится менее расслабленным.
Положа руку на сердце, Гермиона понимает, что тема крестража — наименее волнующая из всех. Она вспомнила так много сумбурных событий, которые у неё пока даже не было шанса уложить в голове. И всё, что связано с войной, сейчас кажется лишь фоном её собственной жизни, которую она открывает заново.
Но Гермионе важно понять все детали, поэтому, чтобы избежать дальнейшего смущения, на некоторое время она уводит разговор в сторону.
— Ты сама должна была вспомнить про него, — глухо начинает Малфой. — Вся тема с крестражем могла потянуть за собой слишком много вопросов и домыслов. Ты не поднимала эту тему, и я понял, что ты не помнила про его существование.
Гермиона раздумывает пару мгновений и неуверенно отвечает:
— Может быть, и помнила. Я не понимаю теперь… Я будто бы знала, что крестраж есть, но не помню, как обсуждала это с кем-либо.
— Возможно, пока действие Обливиэйта было сильным, твоя память продолжала выталкивать воспоминания о нём.
— Но почему?
Малфой, насколько позволяют оковы, разводит руками.
— Воспоминания были связаны со мной, так как именно я рассказал тебе о портрете.