— Не стану прерывать сражение…
— Сражение окончено, миледи. — Шарлотта уже собрала карты в колоду. — Его сиятельство разорил меня на два шиллинга и девять пенсов, и я признаю себя побежденной.
Это была неправда — ее столбики говорили об обратном, — но из благородной ложной учтивости, за которую умный проигравший бывает благодарен куда больше, чем за честный выигрыш. Граф с видимым удовольствием принял эту жертву. И Шарлотта, пожелав нам доброй ночи, направилась к выходу; у дверей я ей тихо сказала, что зайду завтра — узнать, как она устроилась.
Вскоре мы остались вдвоем. Граф жестом указал мне на освободившееся кресло, налил себе овсяного отвара — сам, без напоминаний, что означало высшую степень душевного равновесия, — и потребовал:
— Рассказывайте. Все по порядку. Как Лондон?
И я кратко рассказала о поездке в Лондон, разумеется в той ее части, какая годилась для позднего часа. Про театр: миссис Сиддонс, от игры которой плакал партер; ложа графини Уэстморленд, где было слишком шумно; герцог Кларенс, за громким голосом которого едва ли удавалось расслышать пьесу. Граф слушал, щурился и в нужных местах хмыкал — он умел читать мои умолчания так же бегло, как Финч читал договоры и закладные. Про новых питомцев я тоже не забыла упомянуть, красочно описав сцену у леди Уилкс, — зная, что Артур оценит историю по достоинству.
— Позвольте… — Граф даже отставил чашку. — Вы хотите сказать, что весь Мэйфэр теперь желает заполучить себе «голубых кошек русских царей» и выстраивается в очереди?
— Очереди пока нет, Артур. Но у леди Уилкс уже осведомлялись, не ожидается ли… потомства.
— И что леди Уилкс?
— Леди Уилкс отвечала, что с подобными расспросами прилично обращаться разве что парвеню.
Граф громко расхохотался, откинувшись в кресле.
— Великолепная женщина! Продать свету трактирного кота по цене породистого жеребца — для этого нужен талант, а чтобы после этого еще и упрекать покупателей в невоспитанности — нужен настоящий гений. Зовите ее в Норфолк. Я абсолютно серьезен. Женщина, которая с таким изяществом потешается над снобами, заслуживает моего лучшего кларета. Я желаю лично послушать, как она расписывает Архангельск. — Он отсмеялся, вытер глаза и поглядел на меня уже иначе — взглядом поверх несуществующих очков, каким смотрел, когда переставал шутить. — А теперь ступайте, графиня. У вас лицо человека, который трое суток спал в почтовых гостиницах и о чем-то думал всю дорогу. Первое лечится периной, второе подождет до завтрака. Ступайте, ступайте.
По дороге к себе я решила заглянуть к миссис Хавершем.
В спальне Берит горела одна свеча. Сама она полулежала в подушках с раскрытой «Белиндой» мисс Эджворт на коленях и не спала. При виде меня ее бледное лицо заметно оживилось.
— Миледи… Вы вернулись.
— Вернулась и зашла лишь на минуту — убедиться, что мне не солгали, будто вы ведете себя со всем возможным благоразумием.
— Благоразумнее некуда, — слабая улыбка тронула ее губы. — К лестнице не подхожу, микстуру принимаю исправно, а мисс Фрейзер уже второй вечер подряд составляет мне компанию и читает вслух.
Мы поговорили немного о тех безделушках, которые для человека, запертого в четырех стенах, куда важнее новостей из Парламента: о том, что сегодняшний крепкий бульон был хорош, что синица облюбовала подоконник и что Эдмунд выучился считать до двадцати. Голос у Берит был ровным, дыхание куда спокойнее, чем две недели назад; Моррис отменно знал свое дело.
Из смежной комнаты донеслась возня, затем с тихим скрипом отворилась дверь, и в щели показался Эдмунд — босой, в длинной ночной рубашке.
— Вы привезли из Лондона кошек, — произнес он прямо от дверей, совершенно забыв о правилах вежливости. — Пегги сказала Саре, а Сара — мне. Настоящих?
— Самых настоящих, — подтвердила я. — Целых трех. Завтра, если твоя мама позволит, я вас познакомлю.
Эдмунд просиял и тут же, спохватившись, поспешил выдать главное — то, что переполняло его, судя по всему, не первый день:
— А у меня скоро будет собака. Мы ходим к ней каждый день с его сиятельством, и Том сказал, что через неделю ее отдадут мне насовсем. Она меня уже признала, — прибавил он с трудом скрываемой гордостью. — Вчера она изжевала мой башмак.
— Это верный знак глубокого собачьего почтения, — со всей серьезностью заметила я. — Береги свои башмаки, сэр: их ждут нелегкие времена.
Эдмунд глубокомысленно кивнул, принимая предупреждение со всей ответственностью будущего хозяина, и взглянул на свои босые ноги, словно уже примерял к ним предстоящие испытания.