— Вот как, — медленно проговорил граф.
— Сделав его своим компаньоном, я подняла ставки, сама того не желая. Я невольно вывела на доску фигуру против их принца, и они разглядели это раньше меня.
— Их принца, — повторил граф без выражения. Он не стал спрашивать имя. Он тоже умел считать.
— Все это — лишь мои выводы, — добавила я. — Сложенные из полунамеков, обрывков разговоров, бумаг, что разобрал Финч… и вот из этого.
Я развязала ленту и открыла крышку.
— Здесь одиннадцать писем к вашему сыну от человека, который избегал подписи и называл его «любезным кузеном». Бочонки, фрахт, доли, товар «известного вам свойства» — шесть лет переписки, в которой доля Чарльза таяла от письма к письму, а просьбы превращались в приказы. По отдельности эти бумаги не расскажут почти ничего: мало ли у кого найдется кузен и бочонки. — Я положила рядом вторую пачку. — А здесь письма Чарльза к вам. Те, что он написал, но так и не решился отправить, — Берит привезла их вместе с прочими бумагами. И если читать обе пачки возле друга, сводя по датам, — становится ясно почти все. Когда «кузен» урезает долю — Чарльз пишет вам о «прискорбном недоразумении с векселями». Когда «кузен» переходит на приказы — Чарльз пишет, что «попал в общество, из которого не выйти, не замарав имени». А в последнем письме, самом позднем, он называет своих компаньонов. Кузена Уолтера — по имени, а вот покровителя — лишь «сиятельным лордом Я.».
Я подвинула обе пачки через стол, но граф не притронулся к ним, он смотрел на потертые сгибы так, как смотрят на почерк покойника, — и молчал так долго, что прогоревший уголь в камине успел осыпаться дважды.
— Он слишком поздно понял, в какую паутину его заманили, — проговорила я тише. — Искал выход, но так и не решился сделать шаг. Одного я не понимаю до сих пор. Зачем он разыграл собственную гибель? Будь он жив для света, находись он в Англии, под вашей защитой и вашим именем, его было бы куда труднее обманывать и разорять. А за океаном он остался с ними один на один — без имени, без средств и без вас.
Граф молчал.
Потом он поднялся — тяжело, обеими руками опершись на набалдашник трости, — отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на промокший парк. Когда он заговорил, голос его прозвучал с пугающим спокойствием.
— Боюсь, Катрин, эту мысль подал ему я.
Я не произнесла ни слова. Есть признания, перебивать которые было бы преступлением.
— За полгода до того я узнал, что мой сын промышляет контрабандой. Не все — не про Уолтера, не про сиятельных покровителей, — но достаточно, чтобы понять главное. И я сказал ему… — Он коротко, невесело усмехнулся своему отражению в стекле. — В роду Хавершемов за четыреста лет скопилось предостаточно грязи, Катрин. Мы интриговали, стрелялись, разоряли соседей, покупали судей и проигрывали в карты то, что не имели права проигрывать. Но торговать с врагом, пока Англия воюет, — такого в нашем роду не бывало прежде. Я сказал ему это и добавил, что подобный позор… — он выговаривал слова медленно, одно за другим, точно зачитывал приговор, — … что подобный позор смывается только смертью. Через несколько месяцев мне доложили, что судно моего сына пропало со всей командой и грузом.
В кабинете стало очень тихо. Было слышно лишь, как за окном с карниза мерно капает вода.
— Вы винили себя в его гибели?
— Вот еще. — Граф обернулся; подбородок его был вздернут на привычную высоту, но глаза выдавали остальное. — Чарльз был слаб, а судя по тому, что вы рассказали, — еще и неимоверно глуп. Умный человек, получив такое послание, порвал бы с сообщниками. Глупец разыграл собственную смерть и остался в их руках — только без имени и без прав. — Он вернулся к креслу и сел; трость поставил между колен и сложил на ней обе руки, как делал всегда в самые тяжелые минуты. — Пять лет я жил с мыслью, будто отправил сына на дно собственной рукой. Теперь выясняется, что я отправил его всего лишь в Филадельфию, где его добили другие. Не знаю, Катрин, какая из этих вин тяжелее. Полагаю, взвешивать их — занятие для моих бессонниц, а не для нашего разговора. — Он посмотрел на письма, потом на меня. — Ваши выводы логичны. Я пришел бы к тем же, будь у меня ваши бумаги и ваша голова. Вопрос в другом: что вы намерены теперь с этим делать?