Затем я вернулась к столу, придвинула подготовленную Шарлоттой стопку писем, требующих ответа, и мы принялись за работу.
Финч уведомлял, что иск мистера Уолтера благополучно вязнет: очередная отсрочка запрошена и получена, издержки противной стороны растут, «и я позволю себе усомниться, миледи, что источник, питающий это разбирательство, останется щедрым навечно». Я усмехнулась: источник, если все пойдет как задумано, в скором времени будет занят собственным спасением. Мэри писала из Саутуорка — коротко, столбиком, по-деловому: поставка сдана, охрана исправна, человек от Вэнса больше не появлялся, зато появились двое других, приценивались к соседнему складу. Я отписала обоим и потянулась за следующим конвертом.
Он оказался от Гренвиля. Тот не писал с самого Рождества, и его молчание я замечала чаще, чем мне хотелось бы себе признаваться.
Писал он из Петербурга — обстоятельно, изящно, в своей неизменной манере. Про русскую зиму, которая «делает норфолкскую распутицу воспоминанием почти нежным». Про двор и политические сквозняки: молодой император очарователен, говорит по-французски лучше парижан и приблизил к себе нескольких молодых друзей, мечтающих перестроить империю за чашкой чая с энергией, которая весьма настораживает вельмож старшего поколения. Острые темы Гренвиль обходил с изяществом опытного дипломата, но между строк ясно читалось: весна здесь всегда наступает туго, а воспоминания о прошлом марте все еще заставляют царедворцев вздрагивать от каждого стука в дверь. Впрочем, к британским посланникам во дворце снова благоволят, словно пытаясь загладить прежнюю самодурскую опалу.
Про близкий мир в Амьене он отзывался с тонким ядом: договор подпишут со дня на день, «в чем не сомневается никто, кроме тех, кто его сочиняет», а в Петербурге об этом осведомлены едва ли не лучше, чем в Париже. И прибавлял, что когда Европа готовится сложиться в обманчивый покой, для людей его службы наступает самое бессонное время. И в самом конце, после поклона графу:
«Петербургские версты, миледи, научили меня ценить то, чего я прежде не умел измерить. Здешние разговоры полны пылких прожектов, но им не хватает главного — мысли. Мне недостает наших бесед, и никакой здешний двор — со всем его блеском — этого не возместит».
Я перечитала эту строку и отложила письмо в сторону: отвечу вечером, наедине и без спешки.
Следующий конверт привлекал внимание плотной бумагой, бирмингемским штемпелем и аккуратным конторским почерком. Сохо. Я вскрывала его с полным спокойствием, ожидая лишь подтверждения заказа или запроса о фундаменте. Однако по мере чтения мое спокойствие быстро уступало место тревоге.
Господа Болтон и Уатт свидетельствовали мне свое почтение и с глубочайшим сожалением уведомляли, что вынуждены отложить исполнение моего заказа на год. На их завод поступил заказ чрезвычайной важности и объема — от мистера Вэнса. Заказ этот пользовался покровительством казначейства и Уайтхолла, и отказаться от него фирма, при всем уважении к прочим обязательствам, возможности не имела. Мне приносились искренние извинения, выражалась надежда на понимание и предлагалось, если условия кажутся мне неприемлемыми, вернуть мой задаток — полностью и незамедлительно.
Я опустила письмо и некоторое время смотрела на огонь.
Вэнс. Снова Вэнс. Бристолец с бездонным кошельком, скупающий берег Темзы, подряды, а теперь и очередь у лучших мастеров Англии. А ведь сам Уатт уверял меня, будто деньги не властны над железом, и очередь не переставит даже казначей королевства.
Выходит, переставили.
— Дурные вести, миледи? — тихо спросила Шарлотта.
— Пока не знаю, — ответила я, не отрывая глаз от огня. — Но мне бы очень хотелось знать, что именно мистер Вэнс заказал у Болтона и Уатта в таком количестве, что ради этого двигают очередь всей Англии. И зачем человеку, скупающему верфи и склады, столько паровых машин.
Глава 24
— Работа окончена, миледи. — объявил мистер Радд и отступил в сторону, а я увидела кресло.
Первым моим чувством было замешательство. Посреди каретного сарая, на расчищенной от соломы площадке, стояло сооружение футов семи в длину: лакированный плетеный кузов на манер лодки, два задних колеса в половину человеческого роста, малое переднее на кованой вилке, длинная рулевая рукоять для седока и ручки для слуги сзади. Все было исполнено с отменным мастерством и отполировано до блеска. Но это было не кресло, а настоящий экипаж, которому место на батской эспланаде, среди портшезов и фаэтонов, но никак не в жилых комнатах.