Однако многих вещей Шарлотта знать не могла: где встанет пресс, какой ширины нужны желоба, почему сушильню нельзя ставить стеной к северу. Это знала только я и потому с утра до вечера была нужна повсюду.
Заботы на стройке и бесконечные расчеты ненадолго отвлекали, но к вечеру тревога возвращалась — из Лондона не было ни строчки.
Финч молчал, а ведь еще в тот вечер, отложив письмо из Сохо, я отписала ему: разузнать все возможное о заказе мистера Вэнса, тихо, через клерков и поставщиков, не называя моего имени. Молчал и Форд. Дик вернулся на исходе первой недели и доложил: записка передана из рук в руки, сверток принят, ответа ждать не велено. И — тишина.
Я понимала, что для серьезного хода моих писем мало: они не доказательства, а лишь указание, в какой стороне копать. У Форда свои методы и свои сроки, и торопить такого человека — все равно что дергать за леску, когда рыба кружит у наживки. И все же это молчание тяготило.
Утешало другое: с теплом Берит заметно ожила. Моррис говорил, что наперстянка, покой и весна сделали больше, чем он смел обещать, — и всякий раз прибавлял, глядя мне в глаза: надеяться на чудо не стоит, сердце свое отработало, и все это — лишь время взаймы. Я и не надеялась. Но когда в ясный день дверь на террасу отворяли и Берит, закутанная в шали, полулежа слушала, как в парке шумят грачи, — в доме становилось спокойнее…
— Куда вы идете? — прервал мои мысли, раздавшийся голос снизу.
В холле у подножия лестницы, стоял Эдмунд в новом сюртучке, сшитом присланной Мэри портнихой, прижимая к боку деревянный бриг, и смотрел на меня с серьезным интересом, с каким смотрел теперь на всех в доме. За прошедшие недели мальчик освоился: из материнских комнат он выбирался все дальше, знал по именам всех лакеев, стал своим человеком на кухне и однажды был обнаружен Фентоном в парадной галерее, где вел с фамильными портретами какую-то собственную беседу.
— В кабинет работать, — ответила я. — А вы, сэр, почему не за уроками? Где мистер Эймс?
— Утром были чтение и счет. — С важным видом вздохнул Эдмунд. — До двенадцати. А теперь мистер Эймс читает матушке вслух «Робинзона Крузо», а мне велено гулять или играть. — Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на свой бриг, затем на меня, и вся его важность разом улетучилась: — А можно мне с вами? Я буду сидеть тихо. Я умею тихо, можете спросить Пегги.
Поручительство Пегги не потребовалось, и мы вместе поднялись в кабинет.
Там я усадила Эдмунда за малый стол у окна, выдала ему лист бумаги и карандаш — к которому он отнесся с куда большим почтением, чем к букварю. Прежде чем сесть за собственные дела, я показала ему нехитрую забаву: как из двух кружков, большого и малого, получается кот. Кружок — туловище, кружок — голова, треугольники ушей, усы в стороны, колечко хвоста. Котенок вышел кривобоким, с разными глазами, но вполне узнаваемым. Тем же манером — из двух кружков, только с ушами-лоскутами, — появился щенок.
— Похож! — восхитился Эдмунд, разглядывая рисунок. — Такой же толстый. А можно я теперь сам? Я нарисую Рыжего и вашего серого, как они дерутся.
— Рисуй, — сказала я. — Только пусть дерутся тихо.
Следующий час мы оба были заняты делами. Я разбирала артельные ведомости, письма и счета; Эдмунд, высунув от усердия язык, покрывал лист кружками, из которых появлялось целое звериное войско. Тишина, впрочем, оказалась понятием относительным.
— А почему чернила черные?
— Потому что их варят из дубовых орешков и железного купороса, а вместе они дают черноту.
— А почему вы все время пишете?
— Потому что слово, не доверенное бумаге, не весит ничего. А записанное — весит как камень. Запомните это, сэр: в делах верят исключительно бумаге.
— Карандашом писать легче, чем пером, — заметил Эдмунд, с удовольствием разглядывая свое войско. — Почему тогда все пишут пером?
Я посмотрела на него поверх ведомости. Мальчик, сам того не ведая, затронул вопрос, до решения которого взрослому миру оставалось еще полстолетия.
— Потому что перо выглядит внушительнее, — ответила я совершенно серьезно. — А люди, сэр, часто предпочитают внушительное удобному. Когда вырастете, выбирайте удобное.
Помолчав, он подступил с новым вопросом:
— А лошадь вы нарисовать сумеете?
— Нет, — призналась я. — Лошадь не сумею. Лошадь куда сложнее кота: у нее длинные ноги.
Эдмунд посмотрел на меня с искренним сочувствием и утешил с великодушием, с каким обычно утешают младших:
— Ничего. Я тоже пока не умею. Я нарисую, будто она лежит в траве, — тогда ног не видно.