Решение было настолько изящным в своей простоте, что я пообещала себе вспоминать о нем всякий раз, когда очередная задача покажется неразрешимой: если не даются ноги лошади — просто уложите ее в траву.
К полудню бумаги были разобраны, и подошло время, назначенное мною для поездки: сегодня я собиралась к шлюзу — принять у артели расчищенный участок русла и посмотреть, как перезимовала кладка мельничного лотка. Эдмунд следил за моими сборами с таким красноречивым молчанием, что вопрос можно было и не задавать, — но он все-таки задал, выпалив разом, пока не передумал:
— Возьмите меня с собой! Я никогда не видел шлюз. Мистер Эймс говорит, там ворота, которые держат целую реку, а я не верю. Так не бывает.
— Бывает, сэр. И ты увидишь это своими глазами, если твоя матушка позволит.
Матушка позволила. Берит выслушала наш план полулежа, с Тихоней под боком; тревога в ее глазах, как всегда, схватилась с радостью за сына — и, как все чаще теперь, проиграла.
— Только застегнись, Эдмунд. До самого верха, — сказала она вместо всех предостережений. И мне, тише, когда мальчик уже летел к дверям: — Он неделю говорил про эти ворота, миледи. Мистер Эймс нарисовал ему шлюз на грифельной доске, так он не позволил стирать до самого вечера.
— К ужину мы вернемся, — пообещала я.
Я велела Джейн собрать малую корзину — хлеб, сыр, холодная телятина, яблоки и бутыль с молоком: раз уж выезд превращался в приключение, следовало устроить его по всем правилам, с привалом. Джейн укладывала припасы с материнской основательностью и сверх заказанного тайком сунула под салфетку имбирных пряников — я сделала вид, что не заметила, она сделала вид, что не клала. Эдмунд умчался одеваться так, что Фентон в холле проводил его укоризненным «сэр!..» и через четверть часа мы выехали: карета, и Дик с Нортом верхом.
День разгулялся. Солнце грело уже почти по-весеннему; дорога, еще вязкая в низинах, поверху подсохла, и колеса шли ровно. По обочинам, в бурой прошлогодней траве, желтыми брызгами сидели примулы — целыми семьями по канавным откосам; на ивах у ручья серебрились сережки, а живые изгороди из терна стояли в тугих белых бутонах, готовые вот-вот распуститься. Эдмунд смотрел в окно, прижав нос к стеклу, и требовал названий всему: примулам, сережкам, грачам на пашне, — а получив ответ, повторял его вполголоса, запоминая.
Деревню мы прошли краем, шагом. У колодца кланялись женщины; седой старик на скамье у дверей трактира снял шляпу, и Эдмунд, поколебавшись, кивнул в ответ. Из кузницы у дороги пахнуло углем и каленым железом; кузнец вышел на порог, вытирая руки, и проводил нас долгим взглядом, каким провожали меня по всей округе. Слух о канале, о заводе и о лечебном доме давно обошел деревушки, и смотрели на меня теперь так же, как смотрят на перемену погоды: с надеждой и опаской разом — что-то она принесет.
Шлюз произвел на Эдмунда огромное впечатление. Он стоял на краю камеры, вцепившись в мою руку, и смотрел вниз — на темную воду между склизких каменных стен, на тяжелые дубовые ворота в потеках и зеленой бороде тины, — и молчал так, как молчат дети перед чем-то, что много больше их привычного мира.
— Держат, — выговорил он наконец с глубоким почтением. — Целую реку.
— А почему вода черная? — последовало тут же. — Она грязная?
— Вода не грязная, она глубокая, — сказала я. — Чем глубже вода, тем меньше в ней света. Запомните, сэр: темное — не всегда грязное. Иногда оно просто глубокое.
У камеры нас уже ждал артельный старшина Кобб. Мы пошли вдоль расчищенного русла, Кобб докладывал, я смотрела и спрашивала, Эдмунд шагал рядом, стараясь не отставать.
— Выбрали на глубину сверх договора, миледи, — на фут с лишком, — гудел Кобб, указывая черенком лопаты на откос. — Откосы фашинами одели — вон, как сами видите, — чтобы паводком не смыло. С затворами хуже: нижний брус у левой створы гнилой, менять надо целиком. Плотник говорит — дуб нужен мореный, а где его взять к сроку…
— У Гудвина за мельницей лежат старые сваи, он хвалился — сорок лет в воде. Сторгуйте у него две. Скажете, я велела предложить честную цену, — и напомните, что колесо ему чиню я.
Кобб одобрительно хмыкнул в бороду, ценив верный ход.
— А это что за плетение? — Эдмунд присел на корточки у откоса, разглядывая уложенные фашины. — Похоже на корзину.
— Это и есть корзина, сэр, — неожиданно отозвался Кобб, и его суровое лицо смягчилось. — Корзина для берега. Прутья держат землю, земля держит прутья, а вместе они держат воду. Поодиночке любого из них вода подмоет, а вместе не под силу.
Эдмунд потрогал прутья пальцем, проверяя, и кивнул с такой важностью, что двое молодых артельщиков поодаль заулыбались в кулаки.