Из дома, толкаясь в дверях, выскочили двое — лет девяти и одиннадцати, оба в добротных куртках, чулках и башмаках, упитанные, румяные, со следами обеда на щеках. Их выстроили передо мной, как жеребят на ярмарке; старший поклонился с намуштрованной ловкостью, младший уставился на карету.
— Вот, взгляните, ваша милость! Старший грамоте обучен, отец Дуглас хвалит! Крепкие, послушные, к любой работе приучены…
Служба в господском доме — я это прекрасно понимала — была для такой семьи редкой удачей, счастливым билетом: сытость, содержание, верное будущее. И своих сыновей он подсовывал под эту удачу с той же простодушной жадностью, с какой отталкивал от неё чужого.
— Нет, — сказала я. — Мне нужен этот.
— Да на что же он вам сдался⁈ — вырвалось у фермера от чистого сердца.
— Это мое решение. — Я повернулась к мальчишке, который стоял между нами, затаившись, и, кажется, не дышал с той минуты, как прозвучало слово «заберу». — Собери свои вещи.
— Да какие у него вещи, — буркнул мужчина, уже смирившийся и злой от упущенной выгоды. — Что на нём, то и его.
Что на нём. Куртка с чужого плеча, бечёвка да сбитые башмаки. Я кивнула Норту, чтобы вёл мальчика к карете, и уже поворачивалась, когда родственник мальчишки, поколебавшись, догнал меня заискивающим шёпотом:
— Ваша милость… а за содержание-то? Год ведь кормил, поил, обувал…
Обувал. Я посмотрела на его сапоги, потом на ноги ребёнка у подножки кареты — он проследил мой взгляд и умолк сам, прежде чем я успела ответить.
— Норт. Дай ему шиллинг.
Шиллинг лёг в широкую ладонь, и пальцы закрылись мгновенно, как капкан. За шесть пенсов этого ребёнка наняли на дурное дело; шиллинг оказался достаточной ценой, чтобы дядька без сожаления расстался с племянником, и, судя по довольной физиономии, искренне считал, что я переплатила.
В карете мальчишка забился в дальний угол и сидел там, подобрав под себя грязные ноги, — старался занять как можно меньше места, словно надеялся, что о нём забудут. Эдмунд разглядывал его во все глаза с прямотой, простительной пятилетнему; потом, что-то для себя решив, полез в корзину, добыл оттуда хлеб, свёрток с телятиной и молча, деловито принялся сооружать на салфетке нечто вроде обеда. Соорудив, подвинул через сиденье:
— Ешь. Это можно.
Мальчишка стрельнул глазами на меня, на Эдмунда, снова на меня — я ободряюще улыбнулась Эдмунду, и этого, по-видимому, оказалось довольно для обоих. Хлеб с телятиной исчезали с такой скоростью, что стало ясно: ел он сегодня давно, а досыта может быть ни разу. Половину, впрочем, он, воровато оглянувшись, попытался спрятать за пазуху — про запас, по науке своей прежней жизни, — и Эдмунд, открывший было рот, закрыл его под моим взглядом.
— Как тебя зовут? — спросила я, когда с видимой частью обеда было покончено.
Мальчишка сглотнул.
— Билли, — сказал он. И, помолчав, добавил, будто предъявляя единственное своё имущество: — Уильям. Матушка Уильямом звала.
— Хорошо, Уильям. — Я кивнула. — В моём доме никто не поднимет на тебя руку. Работать будешь, но бить тебя не станут.
Он не поверил — я видела, к таким словам в его мире относились с недоверием, — но послушно кивнул: соглашаться со взрослыми всегда было безопаснее всего.
Дома я сразу передала мальчика Фентону. Дворецкий выслушал распоряжения: накормить, отмыть в теплой воде, переодеть и определить на службу к Дику и Норту — без единой эмоции на лице, будто ему каждый день привозили оборвышей с дороги. Лишь выдержав безупречную паузу, он уточняющим тоном спросил:
— Осмелюсь спросить, миледи: мальчика вносить в книгу слуг как постоянную прислугу… или как временно состоящего при доме?
— Как постоянную, Фентон.
— Слушаюсь, миледи. В таком случае я распоряжусь поставить его на полное содержание и выдать рабочее платье.
Проводив взглядом удалявшегося дворецкого и с опаской озиравшегося Уильяма, я поспешила к Берит.
И успела как раз вовремя: Эдмунд, переполненный впечатлениями, уже восседал на краю её постели и как раз набирал в грудь воздуха для великого рассказа. Я мягко перехватила инициативу и изложила собственную версию событий: лошадь испугалась на повороте, кучер выправил упряжку, а всё происшествие обошлось одним ушибленным яблоком да пролитым молоком; по дороге же мы решили взять в дом деревенского мальчишку — Эдмунду не помешает компаньон.
Эдмунд слушал эту историю, слегка приоткрыв рот, и при упоминании яблока посмотрел на меня с невольным почтением. Берит переводила взгляд с меня на сына. Тревога скользнула по её лицу — она была женщиной проницательной и умела слушать между строк, — но расспросов учинять не стала.