Едва за Диком закрылась дверь, я вернулась к привычной рутине и несколько часов проработала с Шарлоттой над счетами, письмами и расчетами.
Впрочем, перечисление цифр не могло заглушить тревожных мыслей о вчерашнем происшествии. Запереться в доме и ждать новостей из столицы я не намеревалась — страх едва ли способствовал устроению дел. К тому же поездка давала удобную возможность проверить мое предположение: искали ли нападавшие развязки со мной или же их целью был Эдмунд.
Поэтому сразу после обеда, не давая себе времени на сомнения, я отправилась на стройку.
Работы на канале двигались споро. Артель Кобба выбрала русло ниже среднего шлюза чище, чем я смела рассчитывать: черная жижа лежала по откосам ровными валами, дно шло гладко, и шест уходил на добрых пять футов там, где еще осенью упирался в наносы. Фашины надежно держали берег. Плотники перебирали нижние затворы, и над влажным воздухом разносился размеренный стук деревянных молотов.
— Стенки камеры одевать нужно, миледи, — проговорил Кобб, черенком лопаты тыча в сырой откос. — И под котлы на складе основания класть. Камень тут не годится, кирпич нужен, да не какой-нибудь, а добрый, звонкий. Плотники свое к маю кончат, а дальше что? Встанем и будем сидеть, глядеть, как прибывает вода.
— С кирпичом задержка вышла, Кобб. Поставщик отписался, что партия побилась и к нашему сроку они новую обжечь не успеют.
— Оно, конечно, дело известное, — согласился он, и, помолчав, прибавил: — А что ж вы, миледи, у Маршей не закажете?
— У каких Маршей?
— Хоуэндских. Миль восемь отсюда, по старой дороге, за буковой рощей. Они там кирпич жгут — дед жег, отец жег, теперь старик со своими сыновьями. Понемногу жгут, для себя да для округи: кому амбар поставить, кому трубу переложить, кому стенку подпорную. Больших заказов не берут. — Кобб задумчиво пожевал губами. — Я слыхал, у них прошлогодний обжиг непроданный лежит. Год-то был скудный, фермеры не строились. Может, и сгодится вам.
Я подняла взгляд на низкое, налившееся свинцом серое небо и прикинула, сколько часов остается до темноты. До Хоу-Энда было миль восемь — часа два пути по такой дороге, если не медлить.
— Поедем сейчас, — сказала я кучеру и благодарно улыбнувшись Коббу, добавила. — Надеюсь, завтра я приеду с добрыми вестями.
Вскоре карета развернулась на узкой насыпи и, покатилась прочь от шлюза.
Дорога шла по краю холмов, огибала старую буковую рощу и быстро терялась в сырых низинах. Колеса глубоко вязли в глинистых колеях, лошади фыркали и с трудом вытягивали экипаж на подъемах. День угасал, над полями поднимался холодный туман, когда дорога, наконец, сделала последний поворот и привела нас к Хоу-Энду.
Он лежал в неглубокой ложбине, у самого края глиняного карьера — рыжей вымоины с отвесными боками, в которых слоями читалась вся здешняя земля: дерн, суглинок и ниже плотная глина. У карьера, под навесами, тянулись длинные сушила — соломенные крыши на столбах, а под ними, ряд за рядом, на стеллажах стояли на ребре сырые кирпичи. Поодаль дымил кламп: сложенный из самого же кирпича костер в человеческий рост, обмазанный глиной, с продухами понизу, из которых сочился сизый дым.
Работа шла в дальнем углу двора. Шлепок, что я слышала с дороги: молодой парень с силой вбивал ком глины в деревянную форму, обмахивал излишек скребком и опрокидывал готовый кирпич на доску, а мальчишка лет десяти уносил доску под навес.
Едва карета остановилась у двора, мерный гул работы тотчас смолк. Женщина с ребенком на руках мгновенно исчезла в дверях дома. А пока Дик помогал мне выбраться из экипажа, от клампа, вытирая ладони о кожаный фартук, навстречу нам уже шагал старик.
— Марш, — представился он, сдернув шапку и оглядев мою карету. — Ваша милость.
— Графиня Хавершем. Мне сказали, у вас лежит прошлогодний обжиг.
— Лежит. — Он помолчал, соображая. — Только вы, ваша милость, простите старика… у нас ведь товар грубый. Если вам для беседки в парке или для оранжереи какой, так вам нужно в Норидж, там жгут гладкий, лицевой…
— Мне не для беседки. Покажите штабель.
Штабель стоял за сушилами, укрытый соломой и старым парусом. Марш стянул край, и я увидела кирпич рядами, до плеча высотой, тускло-красный, шершавый.
Я стянула перчатку и взяла верхний. Он был тяжелый и холодный, с плотными боками. Я взяла второй и ударила один о другой — звук вышел сухой и высокий, будто щелкнули по фарфору.
— Этот хорош, — сказала я и отложила его в сторону. — А вот это что?
Из соседнего ряда я вытянула другой — темный, оплывший по углам, с черной стекловидной коркой на одном боку.
— Так это из середины клампа, — Марш насупился. — Там жар лютый, ваша милость. Оно всегда так: середина перекаляется, а с краю недожог идет.