— В любую дверь этого дома проходит, миледи, — объявил Радд, сияя от удовольствия. — С запасом в две ладони. Я лично промерил все проемы, вплоть до кладовой.
— Вышло замечательно, мистер Радд.
— Здесь бы я, впрочем, кое-что переделал… — буркнул он, но кончики его ушей заметно порозовели.
Берит мы усаживали всем миром. Горничная поддерживала ее под локоть, Шарлотта заботливо расправляла шерстяной плед, Эдмунд путался под ногами, а Радд стоял чуть в стороне, ревниво следя за своим детищем, словно отец за дочерью на ее первом балу.
Когда кресло выкатили на террасу и колеса мягко зашуршали по гравию, Берит на некоторое время замерла, не произнося ни слова.
День выдался удивительно теплым для марта. Солнце просвечивало сквозь обнаженные кроны вязов, у южной стены дома на клумбах проклевывались первые ростки, из парка доносилось звонкое пение дрозда, а в воздухе мешались запахи влажной земли, печного дыма и весенней свежести.
— Два месяца, — проговорила наконец Берит, и ее голос дрогнул. — Два месяца я видела все это лишь через стекло.
Она подставила лицо солнцу и закрыла глаза. По ее щеке медленно скользнула слеза, но никто из нас не отреагировал, сберегая ее гордость.
— Матушка, взгляни! — Эдмунд, слишком юный и увлеченный, чтобы распознать природу этих слез, уже азартно приплясывал по гравию. — Взгляни, я покажу! Я научился метать нож! Том разрешает! Пойдем к сараю, это совсем близко!
— Пойдем, — отозвалась Берит, оглядываясь вокруг с почти детским изумлением.
У сарая Том, ничуть не изумившись нашему появлению, отмерил Эдмунду три шага вместо обычных пяти и подал нож рукоятью вперед.
Мальчик сделал четыре попытки. Первые три раза клинок со звоном отскакивал от мишени, но на четвертый со стуком вошел в дубовую колоду и застыл, слегка дрожа.
— Видела⁈ — закричал Эдмунд, оборачиваясь к ней с сияющим лицом. — Матушка, ты видела⁈
— Видела, — отозвалась Берит, похвалив сына.
Спустя полчаса, возвращаясь в дом, я еще из вестибюля услышала хруст гравия под колесами тяжелого экипажа. В холле навстречу мне уже спешил Фентон, и на его обычно непроницаемом лице, проступало сдержанное удовлетворение.
— Миледи. Прибыл его сиятельство.
— Граф? — воскликнула я и поспешила на крыльцо, забыв о том, что графиням Хавершем полагается спускаться по парадным ступеням с величавой неспешностью.
Дорожный дормез уже замер у подъездного круга, заляпанный подсохшей грязью по самые оконные рамки. Питерс откинул подножку, и Артур выбирался из недр экипажа с видимым трудом, тяжело опираясь на трость с набалдашником и на руку камердинера. Я успела заметить, насколько он утомлен и изнурен длинной дорогой по разбитым весенним трактам, прежде чем он выпрямился и встретился со мной взглядом.
— Артур!
— Фельдмаршал, — ворчливым тоном произнес он, но суровые морщины у его глаз мгновенно разгладились. — Вы вышли на сквозняк без накидки. Что вообразит Питерс?
— Питерс решит, что я искренне рада вашему возвращению.
— Питерс решит, будто в этом доме окончательно пренебрегают устоями, и будет вполне убедителен в своих выводах.
Он сохранял привычный ироничный тон, однако так и не отнял руки, которую я сжала обеими ладонями, и по тому, как чуть приподнялся его подбородок, я видела, как растрогал старика этот прием.
— Одиннадцать дней, — с легким упреком заметила я. — Вы дали слово вернуться через десять.
— Дороги, Катрин. Весенние дороги в нашем королевстве устроены с единственной целью — превратить любого джентльмена, сдерживающего обещание, в невольного лжеца. — Он окинул коротким взором фасады дома, парк и стоящий поодаль экипаж. — Впрочем, я нахожу, что графство все еще на своем месте. Признаться, я готовился к худшим известиям… Ну да полно. Я не столь наивен, чтобы полагать, будто фельдмаршал потерпит неопределенность до ужина. Пройдемте в кабинет и покончим с этим.
— Вам следует отдохнуть после столь изнурительной поездки.
— Я обрету отдых лишь тогда, когда выложу все. Иначе весь вечер эта осведомленность будет тяготить меня и испортит аппетит.
Я попросила Фентона подать в кабинет горячий чай, холодное мясо и что-нибудь из легких закусок, после чего мы поднялись наверх.
Артур опустился в свое кресло у камина, с облегчением вытянул ноги, и полминуты сидел неподвижно, прикрыв веки. Лишь теперь в мягком свете свечей я разглядела цену этой поездки: серые тени, осунувшееся лицо и едва заметную дрожь в пальцах, вцепившихся в набалдашник.