Опираясь на трость, Артур поднялся из кресла. Мы вышли из кабинета и неспешно пошли по галерее к центральному пролету.
Еще с верхнего марша лестницы я увидела, что внизу нас ждут. Берит расположилась у самых ступеней в своем новом кресле, аккуратно укрытая пледом, а рядом с ней замер Эдмунд.
— Милорд, — Берит сдержанно улыбнулась. — С возвращением.
Артур остановился на нижней ступени и с внимательным прищуром оглядел кресло, колеса, точеные ободья и кожу подлокотников.
— Достойный экипаж для матери наследника Хавершемов, — заметил он. — Вам к лицу, Берит.
Берит едва успела наклонить голову в ответ, как Эдмунд сорвался с места. Он пролетел половину холла бегом, забыв про науку мистера Эймса, и в шаге от деда встал как вкопанный, стиснув кулаки и глядя на него снизу вверх.
Наступила тишина, в которой слышалось лишь мерное тиканье напольных часов. Затем Артур шагнул навстречу сам и обнял мальчика одной рукой, неловко, прижав его голову к своему боку. Эдмунд же вцепился в его сюртук обеими руками.
Это длилось две или три секунды. Потом граф разжал руку, резко отвернулся и пошел к лестнице, глядя прямо перед собой.
— Через час, сэр, — бросил он на ходу, не оборачиваясь, и голос его прозвучал непривычно сипло, — извольте быть на псарне. Проверим, во что вы превратили собаку за эти одиннадцать дней.
— Есть, сэр! — с восторгом завопил Эдмунд.
Артур поднимался по ступеням, так ни разу не повернув головы. Я проводила его взглядом и подумала, что впервые за все наше знакомство видела, как этот несносный старик спасается бегством от собственного смущения.
Когда Берит в сопровождении сына направилась в свои покои, я прежде чем подняться к себе, обратилась к Фентону и распорядилась насчет ужина: накрыть в малой столовой на семерых, и достать из погреба того кларета, который граф берег для особого случая.
— Осмелюсь спросить, миледи, случай подходящий?
— Более чем, Фентон. Хозяин дома вернулся, миссис Хавершем сегодня выезжала в парк, а из Филадельфии пришли бумаги. Три повода на один вечер.
— Будет сделано, миледи.
— И прикажите подать в мой кабинет чай, — велела я и, чуть помедлив, добавила: — Карету закладывать не нужно.
Поездку на стройку я сегодня решила отложить: шлюзы простоят и до завтра, Марши обожгут свой кирпич без моего надзора, так что можно спокойно поработать над схемой поставок сахара и подумать о новом производстве.
В кабинете было прохладно: камин едва теплился, и, пока служанка ровняла угли и расставляла на столе поднос с чайником и чашкой, я успела разобрать утренние письма. Вскоре в коридоре раздались шаги, и после короткого стука в дверь вошел Дик. В руках он держал плотный пакет, обшитый холстиной и запечатанный темно-красным корабельным сургучом.
— С «Верным», миледи, — произнес он. — Из Ливерпуля.
Я надрезала холстину ножом для писем. Внутри лежали копии, и первых же строк хватило, чтобы распутать загадку, занимавшую меня со времени прошлого донесения.
Генри Сандерс вел в Филадельфии дела не только с покойным Чарльзом. За полтора года до отъезда в Англию он взял изрядную сумму у двух местных негоциантов, братьев Уэзерби, под предприятие, сулившее верную прибыль — закупку корабельного леса для отправки в Европу. Обязательство Сандерс выдал за собственной подписью, при свидетелях, и в бумагах имелась заверенная копия.
Никакого леса он не закупал. Деньги братьев Уэзерби Генри увез в Англию и с великодушием, не стоившим ему ни шиллинга, пустил на долги Колина: на векселя, на закладные, на возмещение лорду Бентли. Я вспомнила, как он явился в Лондон с состоянием, которого хватило, чтобы одним махом закрыть все прорехи моего покойного мужа, и с каким упоением весь Мэйфэр восхищался его благородством. Он платил чужими деньгами и покупал на них вес в лондонском свете.
К бумагам прилагалось донесение. Братья Уэзерби ждали полгода, писали, обратились к стряпчим, а зимой, потеряв терпение, отправили в Англию своих людей известного ремесла.
Вот и причина спешного отъезда с одним лишь камердинером. Генри бежал в Париж не в поисках развлечений. Он бежал из Лондона, потому что через океан за ним явились кредиторы.
Я отложила эти бумаги в сторону, полагая, что дело решено, и взялась за последний лист. Он был совсем иного свойства, и над ним я просидела дольше всего.
Копии портовых записей из филадельфийской таможни. Груз: сахар в бочках, кофе, индиго — все то, что американцы под своим нейтральным флагом свозили с французских островов. А в графе английского получателя значилось имя.
Уолтер Хавершем.
— Дик, — произнесла я, складывая листы. — Ты сделал больше, чем я просила. Напиши своим благодарность и прибавь им от меня по гинее.