К вечеру мы добрались до Бери-Сент-Эдмундса и остановились на постоялом дворе в большом каменном здании с широким двором и вывеской, на которой был намалеван ангел, потерявший от времени половину крыла. Нам отвели три комнаты на втором этаже, а ужин подали отдельно, в небольшой гостиной: бараньи котлеты, холодный пирог с телятиной, свежий хлеб и на удивление хороший сыр.
Эдмунд ел мало и все поглядывал на дверь, точно ждал, что она вот-вот отворится.
Артур некоторое время наблюдал за ним, а затем отложил вилку.
— Сэр, я вижу, вас что-то тревожит. Что именно?
Мальчик поднял на него глаза, но ничего не ответил.
— В моем полку была одна любопытная особенность, — продолжил граф, наливая себе ячменного отвара. — В первую ночь на новых квартирах ни один новобранец не спал как следует. При этом каждый был уверен, что лишь он один лежит с открытыми глазами, пока остальные видят десятый сон.
— Почему?
— Потому что все вокруг чужое. Потолок, стены, звуки за дверью, даже постель. Первая ночь на новом месте редко бывает легкой, сэр. Даже для солдата.
— А потом?
— Потом наступает вторая, и она дается куда легче. Третью же вы, вероятнее всего, и вовсе не заметите.
Я поднялась из-за стола и ласково коснулась плеча мальчика.
— Идемте, сэр. Вы будете спать в моей комнате, за ширмой. Джейн уже положила вам грелку.
Он ничего не ответил, но на лестнице сам взял меня за руку и не выпускал до самых дверей.
Комната оказалась чистой, с широкой кроватью под пологом и небольшой низкой кроватью за ширмой, которую хозяйка приготовила по нашей просьбе. Джейн уложила мальчика, заботливо подоткнула одеяло и вышла. А спустя полчаса за ширмой раздался шорох, затем вздох, и Эдмунд едва слышно прошептал:
— Миледи?
— Да, сэр?
— А что делать, если не спится?
— Считать.
— Овец?
— Только не овец. Это скучно и, насколько мне известно, еще никому не помогало. Считайте все, что видели сегодня. С самого начала. Что было первым, что вторым, что встретилось потом. Если доберетесь до вечера и все еще не уснете — начинайте сначала.
— Первым был дуб, — донеслось из-за ширмы. — Тот, что у самых ворот… с обломанной веткой.
— Прекрасное начало. Что было потом?
— Потом мост. Потом мельница… Только не наша, чужая. Потом собака у калитки, черная…
На семнадцатом предмете голос оборвался. Я подождала немного, но продолжения не последовало, Эдмунд уснул.
Второй день дороги действительно оказался легче, а к третьему жизнь в карете и вовсе стала почти веселой. После завтрака, когда экипаж снова мерно застучал колесами по тракту, Артур с невозмутимым видом извлек из кармана сюртука колоду карт.
— Артур.
— Что такое, Катрин?
— Ему всего четыре года.
— Мне было шесть, когда отец впервые посадил меня за вист, — отозвался он, уже ловко тасуя колоду. — И, как видите, последствия оказались не столь пагубны, как можно было ожидать. На деньги мы, разумеется, играть не станем. Сэр, вы умеете считать хотя бы до десяти?
Эдмунд оскорбленно выпрямился на подушках.
— Я умею до ста!
— В таком случае, сэр, вы вполне подготовлены к большому свету.
Следующие полчаса они с увлечением играли в какую-то игру собственного изобретения Артура, где выигрывал тот, чья карта оказывалась старше. Эдмунд с азартом объявлял свои очки на всю карету, но проигрывать совершенно не умел: багровел, сопел и немедленно требовал реванша. Артур же побеждал с таким величественным достоинством, что мальчишка приходил от этого в еще большее негодование.
— Опять! — вскричал он. — Милорд, вы опять выиграли!
— Разумеется, — спокойно ответил граф. — Я старше вас на шестьдесят пять лет и почти все это время имел дело с картами, тогда как вы играете меньше часа. Было бы довольно обидно для меня, если бы результат оказался иным.
Он аккуратно собрал карты в стопку и посмотрел на мальчика поверх колоды.
— Но запомните одну вещь, сэр: проигрывать следует достойно. Человек, который сердится за карточным столом, сообщает противнику куда больше, чем намеревался.
— А если очень обидно?
— Тогда особенно.
Эдмунд глубоко задумался над этим наставлением, насупился и потребовал еще одну партию. Ее он тоже проиграл, но на сей раз промолчал — только засопел так громко и выразительно, что его было слышно даже сквозь грохот колес и поскрипывание рессор.