В большой зале играл квартет, во второй гостиной стояли карточные столы, а между ними плыл гул, из которого то и дело выступали слова: Амьен, Париж, консоли, страховые премии, Ост-Индия.
Артур вел меня под руку, и перед нами расступались.
— Слышите? — заметил он вполголоса. — Ни одного слова о войне. Все говорят о деньгах. Так бывает ровно дважды: когда война кончилась и когда она вот-вот начнется, а знают об этом пока немногие.
Лорда Бентли я увидела у второго окна. Он мало переменился за эту зиму: то же холодное лицо, тот же безупречный черный сюртук, та же манера смотреть на человека, взвешивая, чего тот стоит. Но, заметив меня, он оставил собеседника и пошел навстречу сам, чем оказал мне честь, которой в этой зале не удостоился бы и министр.
— Леди Хавершем.
— Милорд.
— Признаться, я о вас справлялся. — Он поклонился Артуру. — Милорд, мое почтение. Я имел удовольствие вести дела с вашей супругой при обстоятельствах, в которых люди обыкновенно выказывают худшее, что в них есть. Она выказала лучшее.
— Мне это известно, — отозвался Артур. — Но благодарю.
Договорить нам не дали. Из толпы вынырнул плотный краснолицый господин с бокалом в руке.
— Бентли! Рассудите нас с Марчмонтом. Он уверяет, будто вест-индские бумаги сейчас в цене, а я говорю, что после мира сахар подешевеет и все это рухнет.
— Рухнет, — согласился Бентли равнодушно. — Только не оттого, что подешевеет сахар.
— Почему?
— Потому, Уилтон, что деньги оттуда уходят. Люди, державшие вест-индские бумаги, потихоньку их сбрасывают и перекладываются в иное. И, заметьте, не в консоли и не в землю.
— Во что же?
— В верфи и в железо. Причем охотнее всего берут то, что стоит на воде либо возле. Двое моих знакомых поручились по чужим обязательствам на суммы, которых я от них никак не ждал, и оба отвечали одинаково: дело верное, вложение оправдается года через два.
— Через два года! — фыркнул Уилтон. — За два года что угодно оправдается.
— Не что угодно. — Бентли поставил бокал на подоконник. — Верфь оправдывается либо когда растет торговля, либо когда начинается война. Торговля после мира вырастет, спору нет, только не настолько, чтобы окупить то, что они туда вложили.
Уилтон расхохотался, объявил, что Бентли, как всегда, мрачен сверх меры, и уволок Марчмонта к карточным столам.
— Прошу простить, миледи. Дурная привычка говорить вслух то, что следовало бы держать при себе.
— Напротив, милорд. Вы сказали мне нечто чрезвычайно полезное.
Он чуть склонил голову, не спросив, что именно, и отошел.
— Занятный человек, — заметил Артур, глядя ему вслед. — Из тех, кто говорит вслух вещи, за которые в этой зале принято брать деньги.
— Он ничего с этого не имеет.
— Поэтому и говорит. — Артур повернулся ко мне. — Впрочем, вы бледны. Что он вам сказал такого, чего я не расслышал?
— То, что подтвердило мои собственные подсчеты. Артур, я расскажу вам дома, — задумчиво проговорила, заметив леди Джерси у входа в гостиную.
Она тоже увидела меня и тотчас отделилась от своего кружка и двинулась навстречу сама, и я отдала бы многое за то, чтобы этого не произошло.
— Графиня Хавершем. — Черные глаза обежали меня от прически до подола за то время, которое понадобилось ей на приветствие. — Как вам идет замужество, дорогая. Право, я готова простить вам ваш Норфолк, если он производит такое действие.
— Леди Джерси.
— Вас не было в Лондоне целую вечность, и Лондон это заметил, что случается нечасто. Обыкновенно он замечает лишь тех, кто в нем остался. — Веер раскрылся. — Я, признаться, ожидала вас на своем мартовском вечере и была уязвлена.
— Я была в Норфолке, а в марте туда не вся почта доходит.
— Прелестная отговорка. Я непременно ею воспользуюсь. — Она улыбнулась своей ослепительной улыбкой, а потом чуть подалась вперед, и голос ее сделался тише на полтона. — Кстати, о тех, кто остался. Вы, полагаю, осведомлены о болезни моей матушки.
— Мне сказали, что графиня нездорова. Я огорчена.
— Вы огорчены, — повторила леди Джерси с наслаждением. — Как это мило сказано, дорогая. Я непременно запомню… Матушка нездорова с середины марта и, судя по всему, пробудет нездоровой еще долго. Мигрени, знаете ли, вещь упрямая. В особенности те, что начинаются не в голове.
Я промолчала.
— Не подумайте, что я злорадствую. Я ее дочь и питаю к ней ровно столько нежных чувств, сколько прилично выказывать матерям ее склада. Просто, видите ли, я знаю ее несколько дольше вашего. Всю жизнь она вела игру без единого промаха, чужие фигуры смахивала с доски одним движением веера и никогда не знала поражений… до этой зимы.