Ночью ударил настоящий мороз, редкий для дождливого Лондона; белый иней посеребрил чугунные решётки ограды, лужи на мостовой схватились хрустальным льдом. Лошади у крыльца нетерпеливо переступали, выдыхая в сырость утра густые клубы пара.
На упряжи белели пышные свадебные банты, а кучера, по старому обычаю, повязали на кнуты атласные ленты. Дик, непривычно затянутый в новенькую ливрею, распахнул передо мной дверцу экипажа с такой каменной торжественностью, которая шла ему примерно так же, как старому Коллинзу придворный менуэт.
Пряча улыбку, я поднялась по откидной подножке и скользнула внутрь экипажа. Под ноги мне сразу подтолкнули меховую полость, под которой уже угадывалось приятное тепло скрытой там угольной грелки.
Через секунду колёса с хрустом заскрипели по подмёрзшей грязи. Стылый, заиндевелый Лондон медленно поплыл за стеклом кареты: кружевные наплывы измороси на перилах, сизые дымки над крышами, стоящие ровными столбами в неподвижном воздухе, торговка каштанами у жаровни на углу, кутающаяся в шаль… Прохожие на тротуарах оборачивались вслед нашему свадебному поезду и провожали его долгими взглядами.
У Ганновер-сквер кареты пошли плотной вереницей, движение замедлилось, и уже за квартал до церкви сквозь стук копыт донесся нарастающий гул. Стало ясно: тихим это венчание не будет.
У портика Сент-Джордж набились зеваки. Несмотря на мороз, у ступеней выстроилось десятка четыре человек: кухарки, выскочившие в одних чепцах, подмастерья в грязных фартуках, лоточники, пара укутанных в шали старух, которые, судя по их хищным и деловитым лицам, не пропускали в этом приходе ни одного венчания последние полвека. Мальчишки свистели, протискиваясь между колес, кто-то звонко выкрикнул: «Невеста!» — и десятки лиц разом повернулись к нашей карете.
Леди Уилкс обнаружилась на самом верху паперти. В лиловом бархате, со страусиным пером на шляпе и меховой муфтой, зажатой под мышкой наподобие маршальского жезла, она единолично командовала парадом. Наемные лакеи под её ледяным взглядом передвигались исключительно рысью; распорядитель с белым бантом на рукаве внимал ей, вытянувшись в струнку; даже церковный служитель, высунувшийся было из дверей, получил короткое указание и сгинул обратно с похвальной поспешностью.
Заметив нас, почтенная леди вскинула лорнет, металлическим маркером прошлась взглядом от моего жемчуга до самого подола и удовлетворенно опустила руку.
— Ни слова, — объявила она вместо приветствия, едва я, придерживая атласный шлейф, поднялась по каменным ступеням. — Вы безупречны, всё готово. Викарий благодушен, певчие трезвы — чего, увы, нельзя сказать о звонаре, но колокола, хвала небесам, пока звенят впопад. Хавершем прибыл двадцать минут назад и уже успел поинтересоваться у настоятеля, долго ли тот намерен мучить почтенное собрание заунывными псалмами. Идёмте, дорогая.
Гости съезжались сплошным потоком. Через высокие церковные окна я замечала знакомые гербы на лакированных дверцах: Уэстморленд, Мельбурн, Бентли, Джерси, Кавендиш; мелькнула скромная карета Хейса, а следом блеснул вычурным золотом экипаж Генри Сандерса. Кларенс, по своему обыкновению, прибыл с шумом, громогласно приветствуя знакомых лордов прямо с подножки. Вся эта пёстрая, надушенная, закутанная в соболя и лисицы толпа втягивалась под своды храма, наполняя прохладный воздух шорохом шёлка и гулом приглушённых голосов.
Внутри собора каменные стены дышали накопленным веками, застоявшимся холодом, который не могли разогнать ни жаровни в проходах, ни пламя тысяч восковых свечей. Наше дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, тающий между темных колонн; дамы зябко прятали носы в муфты, а огни в канделябрах вздрагивали от каждого сквозняка. На этом суровом фоне белые розы, за которые леди Уилкс выдержала настоящую войну с оранжереями Ковент-Гардена, смотрелись неправдоподобно живыми для декабря охапками.
Хавершем ждал у ступеней. Чёрный фрак сидел на нем безукоризненно, седая голова была высоко поднята, обе ладони покоились на набалдашнике трости. Когда я, опираясь на руку Эдварда, двинулась к нему через неф под вибрирующий под сводами гул органа, граф следил за моим приближением, чуть прищурившись, а в его глазах пряталось знакомое мне веселье.
— Недурно, Катрин, — негромко бросил он, когда Эдвард с церемонным поклоном передал ему мою руку. — Пожалуй, эти столичные бездельники не зря мёрзли на паперти с самого утра.
Само венчание оказалось короче, чем я ожидала и за это, подозреваю, следовало благодарить внушение графа. Викарий читал текст службы внятно, обряд богослужения шел своим чередом. Я отвечала спокойно, слыша собственный голос будто со стороны. Хавершем произносил обеты с военной отчётливостью, с какой полвека назад, наверное, принимал присягу короне. Лишь, надевая на мой палец тяжелое золото, он задержал мою ладонь в своей руке на мгновение дольше положенного, словно проверяя, не дрожат ли пальцы.