— Говорят, — согласился он, и в углах его губ на мгновение дрогнула едва заметная, горькая тень улыбки. Он чуть тише добавил: — Берегите себя. Зимы в Норфолке, по слухам, ветреные, но полагаю, этот климат вам подойдёт.
— Доброй дороги, милорд.
Гренвиль коротко поклонился еще раз, плавно повернулся и растворился в толпе у выхода. Больше в этот вечер я его не видела.
К девяти часам вечера зала заметно поредела, к десяти опустела на две трети, и наконец дворецкий с глухим стуком затворил тяжелые двери за последними гостями. Слуги принялись неторопливо гасить лишние свечи. В наступающей, непривычной тишине стало отчетливо слышно, как уютно потрескивают дрова в каминах и как где-то в глубине дома, на цокольном этаже, звенят, перемываясь, горы фарфора.
Хавершем стоял у парадной лестницы, тяжело опираясь на трость обеими руками. Он все еще упрямо держал спину, но усталость все же проступала сквозь эту гвардейскую осанку. Я подошла ближе, и с минуту мы стояли молча посреди разорённой, догорающей праздничной залы — двое заговорщиков, успешно выдержавших светскую осаду.
— Что ж, графиня, — проговорил он наконец. — Триста лондонских снобов накормлены, напоены и отправлены восвояси сплетничать. Смею думать, наше представление удалось на славу.
— Вы были великолепны, граф, — искренне улыбнулась я. — Особенно с Кингстоном за десертом. Вы его уничтожили.
— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Старость даёт джентльмену всего два преимущества: подагру и законное право говорить вслух то, что молодые из приличия лишь думают… Ступайте отдыхать, Катрин. Вы держались сегодня одиннадцать часов кряду, а для первого сражения это длинный марш. Мне и самому пора — завтра уезжаю обратно в Норфолк, этот город мне наскучил. Когда вы намерены выехать?
— Послезавтра, на рассвете, — ответила я, поправляя шлейф. — Завтра еще нужно закончить дела: дать последние распоряжения Финчу, подписать накладные, заехать в Саутуорк.
— Хавершем-холл вас дождётся, — старик помолчал, внимательно разглядывая меня из-под тяжёлых век, и добавил уже без всякой насмешки: — Доброй ночи, графиня.
— Доброй ночи.
Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.
Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.
В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.
Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.
И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня…
Глава 7
Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.
Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.