В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:
— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую… — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!
Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.
— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет… Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.
— Договорились, — кивнула я.
Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.
Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.
С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.
— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины…
— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.
Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.
Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.
Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли… Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.
Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.