Глава 8
Рождественским утром я застала графа в холле, уже одетым к выезду, и поняла, что сражение проиграно ещё до первого выстрела, но попыталась призвать к благоразумию.
Ещё вчера ближе к полуночи у него снова начался жар, и только к четырём часам утра благодаря усилиям верного Питерса лихорадку удалось сбить. И вот теперь этот несносный человек стоит здесь, опираясь на набалдашник трости, и собирается ехать в холодном экипаже.
— Артур, не прошло и нескольких часов с тех пор, как вы горели в лихорадке, — я на ходу застёгивала перчатки, быстро спускаясь по лестнице. — Вы не доедете до церкви.
— А сейчас не горю, — отрезал он, принимая из рук Питерса меховую полость. — Сорок лет подряд скамья Хавершемов в церкви не пустовала на Рождество, и я не намерен начинать новую традицию из-за насморка. Вся округа знает, что граф женился. Если в первое же Рождество прихожане увидят графиню одну, к Двенадцатой ночи весь Норфолк будет шептаться, что я при смерти, а к февральским туманам меня заочно похоронят и начнут делить мои земли.
Возразить на это было нечего, и я ограничилась условиями капитуляции: горячие кирпичи под ноги, теплая накидка до самого носа и возвращение домой сразу после службы, без долгих бесед на церковном дворе. Граф выторговал себе четверть часа на разговоры с викарием, пробурчал, что женился, судя по всему, на фельдмаршале, и первым пошёл к дверям.
Лакеи помогли нам устроиться в карете. Питерс проверил, плотно ли закрыты окна, и сунул Хавершему под ноги обернутые в сукно кирпичи. Дверца захлопнулась, кучер крикнул на лошадей, и экипаж, покачиваясь на рессорах, мягко тронулся с места.
Приземистая, норманнская церковь, с квадратной башней из дикого камня, стояла на пригорке за голыми липами. Народ стекался к ней со всех сторон: фермеры в воскресных сюртуках, их жёны в лучших чепцах, румяная детвора, степенные старики. При виде нашей кареты толпа у ворот пришла в движение, зашепталась, заволновалась, и пока граф помогал мне сойти, я кожей чувствовала десятки любопытных взглядов.
Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.
Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.
Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.
После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.
Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.
Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.