Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.
Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.
— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.
— Оживет, мистер Хоббс.
Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.
Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему. «Осмелюсь заметить, миледи, — суховато прибавлял Финч, — что последнее обстоятельство, ставшее причиной отказа трех почтенных фирм, в Вашем случае может оказаться скорее достоинством». Радд был согласен приехать в Норфолк после двенадцатого. Я улыбнулась и отложила письмо в стопку срочных: насосные машины. Финч, сам того не зная, нашел мне человека ровно под мою бочку на мансарде.
Мэри отчитывалась о празднике в Саутуорке на трех страницах, и сквозь ее ровный почерк так и рвалось наружу удовольствие: столы ломились, окорока удались, Барнс перепел всех и охрип, старик Коллинз сказал тост за хозяйку и прослезился, а пряников не хватило, хотя пекли с запасом, и пришлось спешно посылать за второй порцией. Производство работало исправно, новые женщины в разделочном выровнялись, кровлю над угольным складом перестелили.
Третье письмо было от Шарлотты, и от него теплело в руках. Кузен Кристофер прибыл в Лондон двадцать третьего, оказался человеком прямым и добрым, долги покойного отца перед Крейном выкупил в первый же день, не торгуясь, и сэр Уолтер, по словам Финча, принял деньги с улыбкой висельника. Матушке Шарлотты он снял дом в Кенсингтоне; саму ее звал вести хозяйство и обещал вывозить. «Я знаю, миледи, кому обязана всем этим, — заканчивала она, — и не нахожу слов. Располагайте мною всегда».
Я сидела в тот вечер над письмами, над инженером, пряниками и устроенной судьбой Шарлотты и думала, что мой год, начавшийся в душной комнате в Роксбери-холле, заканчивается, пожалуй, неплохо. Зря думала. Сглазила.
Назавтра, едва пробило полдень, во двор Хавершем-холла вкатилась незнакомая дорожная карета, забрызганная грязью до самых окон, и Фентон, войдя в малую гостиную, доложил тоном, каким объявляют о наводнении:
— Мистер Уолтер Хавершем, милорд.
Граф, читавший у камина, медленно опустил газету.
— Та-ак, — протянул он, и в этом коротком звуке смешались скука и насмешка. — Недели не прошло. Раньше он не баловал меня визитами чаще раза в год… Просите, Фентон. И велите накрыть обед: дурные вести лучше выслушивать сытым.
Кузен Уолтер оказался господином лет пятидесяти пяти, грузным, с породистым хавершемовским подбородком, утонувшим, впрочем, во втором, и с особой багровостью лица, какую наживают портвейном и негодованием. Войдя, он направился к графу с распростертыми объятиями, был остановлен сухим кивком на расстоянии трех шагов, сбился и поздравления свои произнес уже скомкано, кланяясь мне и одновременно ощупывая меня взглядом, как ощупывают купленную за глаза лошадь.