Граф слушал, ел и комментировал с желчной меткостью, ради которой, подозреваю, и затевал расспросы.
— Учитель итальянского, — фыркнул он, отставляя вилку. — В мое время дочери баронетов бежали хотя бы с гвардейскими офицерами. Измельчал товар, графиня. Скоро станут бегать с лакеями, и притом почитать это за романтическое приключение… А Честерфилд получил по заслугам. Человек, который любит лошадей больше людей, рано или поздно проиграет и тех и других.
— Вы суровы, Артур.
— Я стар. Это привилегия, я вам уже объяснял. — Он отломил кусочек хлеба. — Что еще? По вашему лицу, графиня, я вижу, что главное вы приберегли. Вы всегда придерживаете лучшую карту, пока не выйдут все мелкие.
Я улыбнулась. От этого старика мало что укрывалось.
— Главное — в кабинете, — ответила я негромко, кивнув на застывшего у буфета Фентона. — Я заказала пресс, Артур. У мистера Брамы. Того самого, что делает несокрушимые замки. Гидравлическую машину, которая выжмет сок из свеклы быстрее и чище, чем сотня работников с прессом винодела.
Граф приподнял бровь.
— Брама… это не его ли замок выставили в витрине с обещанием двухсот гиней тому, кто его отопрет, и он стоит там запертый по сей день, на посмеяние всем взломщикам королевства?
— Тот самый.
— И этот господин взялся давить вам свеклу. — Граф покачал головой с непритворным восхищением. — Графиня, вы запрягаете лучших механиков Англии в самую прозаическую телегу, какую только можно вообразить. Это, признаться, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Что вы ему сказали — для чего вам пресс?
— Что давлю ботву на корм скоту.
— И он поверил?
— Ни на пенни. Но мистера Брама, кажется, чужие тайны занимают меньше, чем его собственные манжеты.
— Достойный человек, — заключил граф, поднимаясь из-за стола. — Перейдем в кабинет, Катрин. Вы должны мне несколько партий в пикет.
Мы перешли в его кабинет в глубине дома. Граф устроился в своем привычном кресле у камина, я присела напротив за ломберный столик и чуть помедлив, заговорила:
— Есть еще одно дело, Артур, и оно касается вас более, чем меня, — взяв со стола приготовленную лакеем колоду, я привычным движением сняла карты и принялась сдавать их, по две за раз. — Графиня Уэстморленд настоятельно зовет меня возглавить совет Благотворительного Общества. Школы для бедноты, попечительство, заседания комитета, на которых, как она дала понять, будут присутствовать некие джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо, чье имя она не назвала.
— Ах вот как, — протянул граф, и в его голосе пропала вся прежняя легкость. — И что же вы намерены ответить достопочтенной графине?
— Я намерена отказаться.
Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я не могла понять, что за расчеты ходят за его тяжелыми веками.
— Под ее благотворительностью, — продолжила я, — лежит не милосердие, а партия. Школы — фасад. Ей нужны мой титул, мои деньги и моя репутация, чтобы подпереть ими собственную игру, в которую я не желаю быть втянутой. Но титул, которым она желает подпереть свою игру, — ваш, Артур. И прежде чем я напишу ей отказ, я должна знать: не повредит ли вам, если графиня Хавершем публично откажет графине Уэстморленд? Эта дама злопамятна, а вы живете в свете дольше моего.
Граф долго молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, в котором насмешка мешалась с чем-то, чему я не сразу подобрала имя.
— Я верно вас понял, графиня, — произнес он наконец, медленно, отставляя свой бокал. — Вы спрашиваете у меня дозволения. Вы, выторговавшая у меня семь страниц соглашения, по которым я не смею и носа сунуть в ваши дела, сидите тут и осведомляетесь, не повредит ли мне ваш отказ светской интриганке.
— Я спрашиваю не дозволения, — поправила я. — Я спрашиваю, не заденет ли это вас. Это разные вещи.
— Разные, — согласился он, и губы его дрогнули. — И, признаться, вторая мне куда приятнее первой. — Он откинулся в кресле и махнул рукой с поистине монаршим пренебрежением. — Отказывайте, Катрин. Отказывайте на здоровье, и притом так, чтоб у достопочтенной леди Уэстморленд кусок в горле застрял. Мне, видите ли, глубочайшим образом все равно, что обо мне думают в ее гостиной. Я пережил трех премьер-министров, две войны и собственную дурную славу, переживу и обиду этой дамы. А что до моего имени, — он усмехнулся, — так оно за четыреста лет повидало столько, что одним отказом его не запятнать. Скорее уж вы окажете старику услугу: он сможет до конца своих дней рассказывать, как его жена осадила саму Уэстморленд.