Граф не произнес ни слова. Он стоял, тяжело опершись на набалдашник трости, и смотрел на ребенка так, словно на его глазах оживал писаный маслом призрак.
Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Поняв, что ни хозяин дома, застывший точно изваяние, ни его незваная гостья не в силах прервать эту паузу, я сделала шаг вперед.
— Я графиня Хавершем, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее. — А это граф Хавершем. С кем имею честь говорить?
Женщина выпрямилась, держась рукой за резную спинку дивана, и я заметила, какого огромного усилия стоило ей это простое движение. Мальчик тут же переместился, не выпуская материнской юбки, и спрятался за ее спиной, настороженно выглядывая оттуда.
— Меня зовут Берит, миледи, — отозвалась она. Голос ее был тих, с легкой, едва уловимой певучестью, изобличавшей чужестранку. — Берит Хавершем, в девичестве Ольсен. Я… я была супругой Чарльза Хавершема. — Она перевела дыхание, и добавила, глядя теперь прямо на графа: — Его законной, венчанной женой, милорд. По всем правилам и законам. А это Эдмунд. Ваш внук.
Трость в руке Артура едва заметно дрогнула.
— Чарльз мертв, — выговорил он наконец, и его голос прозвучал сухо. — Мой сын погиб пять лет назад. Вместе со всем грузом и командой.
— Чарльз скончался прошлой зимой, милорд, — ответила Берит, не отводя прямого взгляда. — В Филадельфии. От воспаления легких, в неоплаченных комнатах. Я схоронила его… у меня есть бумаги, подтверждающие мои слова.
Она наклонилась к стоявшему у ее ног дорожному баулу, потертому и покрытому дорожной пылью, и извлекла плоский кожаный футляр, перевязанный шнуром. Руки ее заметно дрожали, пока она развязывала узел. Достав несколько сложенных листов, она протянула их — не графу, а мне, с поразительным чутьем угадав, кто в этой комнате сейчас способен на трезвое суждение.
Я приняла документы. Граф не шелохнулся, все так же неотрывно глядя на мальчика, и я принялась разбирать записи сама.
Брачное свидетельство, выданное в церкви Святого Петра в Филадельфии, в девяносто шестом году: Чарльз Эдвард Хавершем, джентльмен, и Берит Ольсен, девица. Свидетельство о крещении мальчика, заверенное там же, год девяносто седьмой: Эдмунд Артур Хавершем. Свидетельство о погребении, датированное прошлой зимой, и несколько писем. Я бегло проглядела верхнее из них: «Милорд и дражайший отец…», «прискорбное недоразумение с векселями…», «как только дела мои в Америке поправятся…». Чернила выцвели, плотная бумага обтрепалась на сгибах от частого перечитывания.
Я подняла глаза. Граф наконец оторвался от созерцания мальчика и посмотрел на меня — и в этом единственном коротком взгляде было столько растерянности и немого вопроса, что у меня сжалось сердце. Он спрашивал. Он, переживший три войны, смену кабинетов министров и собственную дурную славу, человек, перед чьим ледяным поклоном трепетали лондонские гостиные, — он безмолвно просил у меня решения.
— Артур, — сказала я негромко, ободряюще ему улыбнувшись, — наши гости с дороги и, должно быть, совершенно лишены сил. Мальчику необходим покой.
Я повернулась к дверям, где в ту же секунду бесшумно возник дворецкий.
— Фентон. Прикажите приготовить комнаты для миссис Хавершем и для юного мистера Эдмунда. Теплые покои в южном крыле, непременно смежные, чтобы мать и сын были рядом. И подыщите среди прислуги толкового, надежного человека, которого можно приставить к молодому господину.
— Сию минуту, миледи.
Я снова повернулась к Берит и встретила ее взгляд. Она смотрела на меня так, как смотрят на внезапное спасение, в которое еще боятся поверить.
— Благодарю вас, миледи, — проговорила она тихо. — Чарльз всегда говорил, что милорд никогда нас не примет. Я бы и сама не осмелилась явиться в Норфолк, но… мистера Сандерса не оказалось в Лондоне. Они с моим мужем вели общие дела в Филадельфии, их связывала тесная дружба, и Чарльз во всем ему доверял. Он наказывал мне в случае беды идти только к нему. Я поехала в Роксбери-холл — этот адрес значился на конвертах писем к мужу, — но дворецкий объявил, что господин Сандерс в отъезде. Мои средства подошли к концу, идти мне было больше не к кому, и я решилась… я надеялась, что…
— Сядьте уже, вы едва стоите, — прервал ее граф.