— В известной степени так и есть, милорд, — невозмутимо парировал Моррис. — С той лишь разницей, что, отказываясь от ланцета, я гораздо реже помогаю своим пациентам отправиться на тот свет, в отличие от моих более решительных коллег.
Граф коротко рассмеялся, явно довольный ответом.
— Слышите, графиня? Первый медик на моём веку, готовый признать, что его ремесло наполовину состоит в умении не мешать природе.
— Не мешать природе, милорд, — это добрая половина врачебного искусства, — подтвердил Моррис. — Вторая же половина — точно знать, когда вмешательство становится неизбежным. И видит Бог, труднее всего определить, где пролегает граница между ними.
Мистер Радд, для которого медицинские тонкости оставались дремучим лесом, оживился лишь тогда, когда доктор упомянул наперстянку. Инженера, впрочем, интересовали не целебные свойства, а сугубо практическая сторона дела. Он тут же принялся пытать Морриса, по какой цене аптекари закупают эту сушёную траву и много ли его требуется для лондонских госпиталей. Радд с ходу сообразил, что если в Хавершем-холле найдутся бросовые, непригодные для пашни земли, их можно было бы засеять этой неприхотливой травой и иметь верный доход с пустующих акров. Артур искренне хохотал, оценив деловую хватку инженера, готового превратить в коммерческое предприятие даже аптекарский огород.
После ужина доктор Моррис откланялся первым, сославшись на усталость с дороги и желание ещё раз навестить больную перед сном. Радд поднялся следом — ему, как и мне, предстояло выехать на рассвете, и он желал самолично перепроверить уложенные в тубусы чертежи. Мы с графом остались вдвоём и, повинуясь старой привычке, перешли в кабинет — к камину и ломберному столу.
Играли мы неспешно, вполсилы. Артур подолгу разглядывал свои карты, и я видела, что мысли его заняты совсем не игрой.
— Полагаю, сегодня я выставил себя в весьма нелепом свете, Катрин, — произнёс он, не поднимая глаз от веера карт. — Вспомнил, что на чердаке должен был остаться сундук со старыми игрушками, и велел Фентону отыскать его. Там обнаружилась коробка с оловянными солдатиками… Я велел очистить их от пыли и сам отнёс в южное крыло. Думал… право, не знаю, на что я рассчитывал. Мне казалось, всякий мальчишка неравнодушен к гвардейцам.
— И что же?
— Едва я переступил порог, он забился за кровать и смотрел на меня оттуда огромными от испуга глазами. — Граф с досадой выложил карту на сукно. — Миссис Хавершем принялась извиняться, уверять, что он просто утомлён дорогой и боится незнакомцев. Я оставил коробку на столе и ушёл… Скверное начало… дитя моей собственной крови, до ужаса меня боится.
— Он боится не вас, Артур, — мягко ответила я, выкладывая карту в масть. — Он боится огромного дома. Чужие лица, незнакомые порядки… Ему едва исполнилось четыре года, и весь его привычный мир рухнул за несколько недель. Наберитесь терпения.
— Моё терпение слишком зависит от моего возраста, графиня, — сухо проворчал он. — Мне пошёл восьмой десяток. Пока он войдёт в те года, когда с ним можно будет всерьёз обсудить дела, я, вероятнее всего, уже займу своё место в фамильном склепе.
— Так не ждите, пока он вырастет. — Я позволила себе едва заметную улыбку. — Отведите его завтра в конюшни. Мальчишки в его возрасте питают к лошадям неодолимую страсть, а лошади — это то, в чём Хавершемы всегда знали толк.
Граф поднял на меня взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло замешательство — редкое и оттого почти трогательное зрелище для этого желчного старика.
— В конюшни, — повторил он, будто примеряя эту мысль.
— Именно, Артур. Начните с этого.
Он хмыкнул и сделал следующий ход. Больше мы к этому разговору не возвращались, но по тому, как долго и сосредоточенно Артур разглядывал сукно ломберного стола, я поняла, что мои слова достигли цели. Оставшиеся взятки мы разыграли практически в молчании; граф выиграл, поворчал для порядка, что я намеренно поддаюсь, и мы разошлись, когда свечи уже почти оплыли…
На следующее утро, едва рассвет забрезжил за окном. Я, мистер Радд и Норт, отправились в Сохо. Дорога до Бирмингема заняла трое суток — три бесконечных дня в промерзлом экипаже под унылым февральским дождем, с короткими ночевками на почтовых станциях.
Когда дорога наконец вынырнула из-за черных от копоти живых изгородей, Сохо предстал перед нами во всей своей устрашающей мощи. Среди раскисших зимних полей высилось огромное кирпичное здание в три этажа, расчерченное десятками одинаковых окон. Из-за стеклянных переплетов рвался наружу багровый свет, а из высоченной трубы в свинцовое небо валила густая, бурая туча, окончательно скрадывающая остатки дневного света.