Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.
Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.
Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества…'
Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.
Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.
'Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.
Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.
Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.
Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар — ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.
Остаюсь твой любящий брат Эдвард'.
Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды — вовсе не из удовольствия.
Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы» уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона» касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», — и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».
В постскриптуме же — точно вспомнив об этом между делом — графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений» о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».
Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.
Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании — ее излюбленный стиль.