— Вы видели этого человека?
— Лишь со спины, когда он уходил. Дорожный плащ из очень дорогого сукна. — Она перевела дух. — А когда Чарльза не стало и в дом явились кредиторы, я разбирала его бумаги. На самом дне его конторки, под потайной доской, я обнаружила пачку писем.
— От кого они?
— В том и дело, миледи, что подписи там нет. Ни на одном из них. Почерк везде один и тот же, а даты разнятся — я насчитала одиннадцать писем за шесть лет. Но обращение во всех одинаково: «любезный кузен».
Я сидела не шевелясь. В камине с тихим шорохом осел уголь, и этот звук показался мне неестественно громким в безмолвии ночи.
— В письмах обсуждаются корабли, пошлины, доли в прибыли, — продолжала Берит. — Груз везде именуется «товаром известного вам свойства», и там приведено множество цифр. Я не слишком сильна в коммерции, миледи, но домашние книги вела исправно и считать умею. Доля Чарльза с каждым годом становилась все меньше. Корабли приходили регулярно, объемы торговли не падали, но его доход таял с каждым новым письмом. В последних посланиях сам тон становится иным: там, где прежде высказывали просьбы, теперь отдавали прямые приказы.
— Почему вы не уничтожили эти бумаги?
— Я порывалась сделать это. Дважды подносила их к свече. — Она посмотрела на свои тонкие, полупрозрачные руки, покоившиеся на одеяле. — Но там… в Филадельфии, у меня не оставалось никого, кроме сына, и я рассудила так: эти письма могут стать либо плахой, либо щитом, но какое из двух — мне определить не под силу. Подобные вещи не предают огню, не спросив совета у человека более проницательного, чем ты сам. — Тень слабой улыбки скользнула по ее лицу. — Письма здесь, в моем дорожном сундуке, на самом дне, в шкатулке розового дерева. Ключ лежит у меня под подушкой. Возьмите их, миледи, и распорядитесь ими так, как сочтете разумным. Я прошу лишь об одном: пусть это прошлое не бросит тени на Эдмунда. Долги отца и без того слишком тяжелое бремя для ребенка.
Я достала шкатулку — небольшую, со стертыми углами и гладкой медной пластиной на крышке — и приняла маленький ключ из ее руки.
— Можете быть совершенно покойны: я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Эдмунда от любых невзгод, — ответила я. — Но на сегодня пожалуй хватит. Вам необходим сон, ведь завтрашнее переселение потребует немало сил — а это испытание, способное истощить стойкость даже вполне здорового человека.
— Добрых снов, миледи, — пожелала Берит, откидываясь на подушки.
— Добрых, — ответила я, прежде чем выйти из комнаты.
У себя в кабинете я просидела над письмами до второго часа ночи. Почерк был ровным, беглым, но это не была рука наемного писца — слишком свободным казался слог; так пишет человек, привыкший повелевать, а не исполнять чужую волю. Ни подписи, ни оттиска личного герба на сургуче — печати были самыми обыкновенными. «Любезный кузен» — и далее бесконечные отчеты: бочонки, тюки, фрахт, расчет долей. Товар «известного свойства» благополучно пересекал океан во все военные годы, когда любое французское сукно или вино находилось под строжайшим запретом, — и на этой контрабанде, судя по ведомостям, наживали целые состояния. Однако доля Чарльза Хавершема неумолимо сокращалась от письма к письму, и последние послания походили уже не на переписку партнеров, а на сухие инструкции управляющему.
Вывод напрашивался сам собой: компаньоны Чарльза принадлежали к числу тех, кто делит прибыль исключительно по праву сильного, и они бессовестно обирали человека, который скрывался за океаном и был лишен всякой возможности искать защиты у закона. А обращение «кузен»… У покойного Чарльза, насколько мне было известно, имелся лишь один кузен — тот самый джентльмен, что ныне столь усердно чернит мое имя в лондонских гостиных и требует бесконечных отсрочек в суде.
Я убрала письма в конторку, заперла её на два оборота ключа и легла в постель. Однако тяжесть того, что теперь лежало под замком, не отпускала меня: я ещё долго лежала в темноте, глядя на гаснущие угли в камине и мысленно возвращаясь к прочитанному.
Утренний свет, впрочем, заставил меня спрятать тревоги поглубже и взяться за дела. Едва поднявшись, я призвала к себе Фентона и экономку. Дворецкий, к его чести, встретил с полным пониманием важности дела, а миссис Гербакл — с безмолвным неодобрением, которое, впрочем, ничуть не помешало нашей работе. К вечеру малую гостиную в восточном крыле надлежало превратить в жилые покои: перенести кровати и поставить их изголовьем к простенку, подальше от дверей; у выхода на террасу установить ширму от сквозняков; постелить ковер поплотнее, а у постели повесить колокольчик, чтобы больная могла позвать служанку, не напрягая голоса.