Оправдываться или спорить было бы делом совершенно бесплодным, и я сочла за благо промолчать. Вместо этого я поспешила занять матушку мыслями о ее собственном удобстве: распорядилась приготовить для нее покои, подать чай и повела ее наверх. Едва мы остались одни, матушка сняла накидку, опустилась в кресло и приступила к тому, ради чего, собственно, трое суток терпела неудобства в почтовой карете.
— Я все понимаю, Катрин, — начала она тоном, которым обычно сообщают о полном отсутствии понимания. — И ни единым словом не упрекну тебя ни за венчание, о котором родная мать узнала из письма в четыре строки, ни за то, что за всю зиму ты не нашла случая осведомиться, жива ли я. У тебя граф, поместья, заботы — где уж тут помнить о матери. Я молчала и безропотно сносила все тяготы в собственном доме: Лидия после родов не знала ни сна, ни покоя, а с нею и я. Однако я уже не в том возрасте… маленькие дети совершенно лишают сил, уж мне ли не знать: я троих вырастила одна, без чьей-либо помощи. Слава Богу, мистер Хейвуд вспомнил наконец, что он муж и отец, — и Лидия с младенцем отбыла к нему в Рочестер, в собственный дом, где жене и надлежит быть. Я проводила их, вернулась в опустевшие комнаты и рассудила, что пора подумать и о себе. Я написала Эдварду, что намерена погостить у него, — так вообрази: твой брат мне отказал. Дела мануфактур, видите ли, не оставляют ему досуга. А когда я высказала свое материнское огорчение, он позволил себе намекнуть — намекнуть, Катрин! — что урежет мое содержание, если я стану настаивать.
— Уверена, вы неверно его поняли, матушка.
— Я поняла его превосходно, — отрезала она и тут же смягчилась, обводя глазами комнату. — А у тебя здесь мило, весьма мило. Шелк на стенах. Я говорила леди Фарлоу: у моей дочери, у графини, стены шелковые, — а она мне: «полно вам, откуда вы знаете». Теперь буду знать доподлинно. — Матушка удовлетворенно расправила юбку, как расправляют знамя на завоеванной твердыне. — Вот я и приехала, дитя мое, — убедиться собственными глазами, что хоть у тебя все благополучно. Мать имеет на это право. Или в Норфолке уже и этого не признают?
— Признают, — ответила я, и чтобы прекратить этот поток сетований, добавила. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть и переодеться к ужину.
Едва закрыв за собой дверь, я велела лакею присматривать за гостьей и немедленно известить меня, если та покинет свои покои. Сама же я поспешила в южное крыло, чтобы лично проследить за переездом Берит и ее сына. Лишь убедившись, что больная устроена со всем возможным удобством, я отправилась к себе, чтобы переодеться к ужину.
Когда я зашла за матушкой, та, судя по ее нетерпению, была готова уже давно; едва я вошла, она поднялась с кресла и устремилась мне навстречу. По пути к лестнице она шепотом, с придыханием восхищалась убранством галереи и богатством дома, но, к моему облегчению, у нее достало такта умолкнуть, едва мы начали спускаться: внизу, в холле, нас уже ожидал граф.
— Миссис Морган. — Поклон его был выверен до дюйма. — Рад приветствовать в Хавершем-холле мать моей супруги. Этот дом в вашем распоряжении.
Матушка присела в реверансе — куда глубже, чем требовалось, отчего поднялась с легким скрипом, — и залилась румянцем удовольствия.
— Ваше сиятельство… такая честь… Я всегда говорила: моя Катрин… то есть я хотела сказать — ее сиятельство…
— Ваша Катрин, — радушно подтвердил граф. — Это обстоятельство никакой титул отменить не в силах, и упоминать о нем вы имеете больше прав, чем кто-либо в Англии. Прошу к столу.
Матушка бросила на меня торжествующий взгляд, безмолвно поучая, как именно нужно ценить мать, и приняла предложенную руку. Граф повел ее в столовую с таким видом, словно исполнял важный государственный долг, и только по тому, как подчеркнуто прямо он держал спину, я угадывала, чего ему стоило это усилие.
За ужином матушка превзошла себя. Она была оживлена, любезна и обращалась к графу со смесью подобострастия и фамильярности, от которой у меня начинало сводить скулы.
— Ваше сиятельство и вообразить не может, — говорила она, отдавая должное куропатке, — как я счастлива видеть мою Катрин столь блистательно устроенной. Я ведь всегда твердила покойному мужу: эта девочка рождена для большего. Еще когда она была совсем малюткой…
— Не сомневаюсь, — сказал граф и уткнулся в тарелку. — В самом деле. Соус сегодня удался.
Соус, к слову, был точно таким же, как всегда, и я поняла это «в самом деле» без перевода; матушка же просияла. Граф между тем отложил вилку и принялся расспрашивать гостью с учтивостью столь безукоризненной, что опасную черту за ней различала одна я.