В дверь постучали; вошел Норт, и по его лицу я поняла, что наше предприятие застопорилось.
— Не выходят, миледи. Молоко ставил — носы высовывают, а не идут: напуганы, да и я им, прошу прощения, чужой. Мальчишка говорит, там их еще трое.
— Трое. — Я поднялась и взяла редингот. — Хорошо, Норт. Возьмите на кухне миску молока посвежее и немного сырого мяса, мелко порезать. Я пойду сама.
Двор к этому часу почти опустел; у сарая было темно, только от фонаря над крыльцом ложилась через утоптанный снег желтая дорожка. Мы поставили миску в трех шагах от дыры — не у самой, чтобы малышам пришлось выйти на открытое место, — рядом разложили мясо, а сами отступили и замерли: я присев на корточки, подобрав юбки, самым непозволительным для графини образом, Норт — изваянием за моим плечом.
Ждать пришлось долго. Из-под сарая слышалась возня, раз или два в темноте провала загорались парные искры глаз и гасли. Где-то за спиной, у ворот, простучали колеса — во двор въехала запоздалая карета; захлопали двери, конюхи забегали с фонарями. Я не обернулась: мало ли кто приезжает ночевать в придорожную гостиницу. Я не сводила глаз с черного провала под фундаментом, где голод вел свою старую войну со страхом.
Голод, как и следовало ожидать, побеждал. Из дыры показался нос, за ним усы, за усами — дымчато-серая голова…
— Миледи, вам требуется помощь?
Голос раздался прямо над моей головой — мужской, негромкий, с едва уловимой смешинкой, которую вежливость уже не могла спрятать. И в то же самое мгновение серая голова решилась: котенок выскочил к миске, а за ним второй — такой же дымчатый, только потемнее.
— Тс-с! — прошипела я, не оборачиваясь, и махнула рукой — жест, которым не дозволяется приветствовать джентльмена ни в одном из руководств по этикету. — Норт, тот, что темнее, твой!
Я метнулась вперед и накрыла ладонями серого разбойника в тот миг, когда он поднял мордочку от мяса. Он заверещал и заскребся; рядом Норт с нежностью, которую я в нем не подозревала, изловил второго. Я выпрямилась, прижимая к себе добычу, перевела дух и, наконец, обернулась.
Передо мной, чуть отступив, стоял джентльмен лет тридцати пяти — темноволосый, широкий в плечах, в дорожном рединготе, еще припорошенном дорожной пылью. Он смотрел на меня, и в лице его боролись, не в силах победить друг друга, безупречная светская серьезность и совершенно мальчишеское желание расхохотаться.
— Прошу простить мое вмешательство, — произнес он, отвесив поклон, глубина которого сделала бы честь гостиной, а не гостиничному двору. — Я имел неосторожность предложить помощь, не разобравшись в обстановке, и едва не погубил всю охоту.
— Охота, сэр, вопреки вам увенчалась успехом, — ответила я, стараясь держаться с достоинством, доступным даме, у которой за пазухой пищит котенок, а подол в снегу. — Двое из трех. Для ночной охоты недурно.
— Недурно? Миледи, я видел, как берут французские редуты с меньшей решимостью. — Он все-таки позволил себе улыбку, лишенную всякого притворства. — Эшворт, к вашим услугам. Мой экипаж прибыл четверть часа назад, и, сознаюсь, это самое занимательное, что мне довелось наблюдать за всю дорогу.
— Леди Хавершем. — Я наклонила голову. — Не обольщайтесь, мистер Эшворт: обыкновенно постояльцы этой гостиницы проводят вечера скучнее. Сейчас случай особый: хозяин казнил кошку за кражу колбасы, а я оспариваю приговор в отношении ее потомства.
— Стало быть, вы выступаете в роли защитника. — Он глянул на дыру под сараем. — И, если я верно понимаю, один подсудимый все еще скрывается от правосудия.
Подсудимый не заставил себя ждать: должно быть, оставаться под сараем в одиночестве было страшнее любых великанов, и из дыры высунулась третья мордочка — серая, как и у остальных, только помельче. Котенок опасливо потянулся к миске. Мистер Эшворт присел, выждал и взял зверька одним точным движением, за которым не последовало ни визга, ни царапин.
— Миледи. — Он поднялся и передал мне котенка с легким поклоном, словно вручал по меньшей мере депешу. — Полагаю, приговор отменен полностью.