Разъяренный мужчина схватил Рема за горло, сильно встряхивая его с каждым словом:
— Красиво уйти решил, а? Меня без подчиненных оставить, а? Подонок!
Он снова ударил Рема в лицо,
— А знаешь, Зак всё-таки сдох, на дыбе — я почувствовала, что боль Рема метнулась вниз по позвоночнику и запульсировала в животе. — Он верещал как поросенок «Амелия, о Амелия! Рем, о Рем!» — снова удар, на этот раз в живот.
— А Николас здесь, с нетерпением ждет обретения хозяина. А Сай сдох в бою…
На Рема было жаль смотреть. Его губы дрожали, глаза широко распахнувшись, в шоке смотрели на мужчину. Я видела и чувствовала, что каждое слово этого человека смертельно ранит Рема. Он лежал, словно окаменев, слушал, и лицо его постепенно менялось. Оно сразу как-то осунулось и побледнело. На щеках выступили желваки. Вены вздулись…
— Братец, — продолжил мужчина, — еще раз попробуешь сдохнуть, я…
— Прекратите сейчас же! — решила вмешаться я, — это низко избивать лежачего!
Этот страшный человек замер, очень медленно повернул свое лицо ко мне. Меня передернуло, — «да кто это?» — его бледно-голубые глаза смотрели на меня не мигая, как у кошки.
— А, Госпожа нашего падшего ангела? — Снова посмотрел на хрипящего Рема, — симпатичная, ты ее уже попробовал братец? Хотя куда тебе, ты же весь такой благородный…
Его задорная ухмылка была широка и непристойна, он доверительно склонился к полу-придушенному рабу, — знаешь, если примириться с помоями, которые они, Креландцы, называют пищей, то это самое лучшее место из всех, где я был. Из всех. Креландки развращены и доступны — за неделю пребывания здесь я имею двух-трех женщин в день, и они похожи на крольчих. Готовы делать все, если прикажешь как. А как эта козочка, интересно… — Рем задергался всем телом, захрипел. Мужчина с интересом взглянул на него, присвистнул, снова посмотрел на меня, как будто оценивая по новому:
— Братец, кажется я нашел твое слабое звено… Забавно, попробуем…
Вдруг, без предупреждения, меня схватили сзади, прижали лицом к стене, и удерживали на месте твердым, как камень, телом, в два раза больше моего собственного. Сначала я задохнулась от неожиданности, затем от боли и ужаса, когда почувствовала, как бедра мужчины вжались в мои ягодицы. Свободной рукой он разорвал переднюю часть моего платья, обнажая тонкую сетку белья, которое я всегда носила. Он прижал меня лицом к стене, его руки блуждали в моих трусах…
— Слааадкая какая… — он резко развернул меня, не прекращая безобразничать в трусах:
— Знаешь Рем, а ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Посмотри на нее, она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! — он всунул палец в меня, я застыла от боли и шока. — Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше не способен безумствовать под влиянием страсти. Но она вся горит и дрожит, так возбуздающе! Пойдем со мной принцесса, оставь здесь этого неудачника-раба, я подарю тебе незабываемое наслаждение. — шептал горячё он в мое ухо…
Рем безуспешно пытается встать с кровати — он еще очень слаб, кровь идет из его носа и разбитой губы, глаза дикие…
Меня вдруг неожиданно отпускают, я бессильно сползаю по стенке, мужчина склоняется над хрипящим ардорцем:
— Еще один глупый поступок и эта сладкая козочка моя, да, Рем, я слежу за тобой…
С этими словами он и группа его охранников покидают комнату.
Меня тошнит. Главное успеть добежать до туалета. Я, в панике, скрючившись, побежала. Склонилась над унитазом, руки дрожат. Меня тошнило, но я не чувствовала рвоту, но была уверена, что разрываюсь на части, потому что после пары минут кашля, попыток дышать и созерцания звезд перед глазами. Я не могу остановиться.
Через некоторое, достаточное продолжительное время, когда я вышла из туалета, я кинулась к лежащему на спине Рему. Он лежал на кровати как труп, белый, недвижимый. Я рухнула на колени рядом с ним и спросила:
— Кто это?
На его лице отражалось отвращение, злость и ненависть, эмоции обратили его в кого-то, кого бы я испугалась, будь все несколько иначе. Ни одна из этих эмоций не была направлена на меня. Это было проявлением того, что он чувствовал по отношению к кому-то другому.