— Очнись, любовь моя. Я хочу, чтобы ты открыл глаза.
Я отобвинула слипшиеся волосы с его лица. Проклятье, такая усталость. Рем открыл глаза. Уставился на меня. Я поднесла горлышко фляжки с водой к его сухим губам.
— Рем, надо чуть-чуть пройти. Я не могу волочить тебя по улицам города. Это будет выглядеть слишком подозрително. Даже если я сделаю вид, что я твоя жена и волоку по земле бездыханное тело пьяницы мужа домой. Рем, надо встать.
— Да, конечно, встать, да, сейчас… — пробормотал он;
С болью в сердце я смотрела, как он пытается приподняться, я кинулась ему помогать. Встал на колени, опираясь трясущимися руками о каменную стену пещеры, встал на ноги, шатаясь, постоял мгновение, он еще больше побледнел, глаза его закатились, ноги Рема подогнулись, и он рухнул на пол, приземлившись на коленные чашечки. Я не дала ему упасть дальше, подхватив его обмякшее тело.
— Рем, надо встать, приказываю! Слышишь! Выполняй приказ!
Тело раба дернулось в попытке выполнить приказ Госпожи. Нас повело в сторону, сейчас мы упадем вместе…
— Оставь меня, — тихий шепот, — я не смогу…
Тогда тьма ярости охватила меня. Или это была не ярость, а что-то звериное, древнее, как у львицы, когда убивают львят. Я зарычала-завыла, я бы покусала его, если бы было время. Я подняла его тяжелую руку себе на плечо и обхватила Рема за талию. Он оперся на меня, я закряхтела под его весом:
— Вставай, слышишь… вставай! Приказываю! ВСТАВАЙ РАБ!
Он медленно, как во сне, попытался выпрямить ноги. И не сумел.
— ВСТАВАЙ!
Еще и еще он пытался встать. Мы поднялись на седьмой раз или на семнадцатый. Я не знаю. Я чувствовала, как горят в огне боли его обожженные ступни, как трещат его сломанные ребра. Мы стояли, качались. Он был вдвое тяжелее меня. Шатаясь, мы сделали шаг. Еще один. Лес уже ближе. Вышли из пещеры. Рем почти висел у меня на плечах, мы шатались, как пьяные, но шли…
Это были сумерки между надеждой и отчаянием. Время затаило дыхание. Все предметы — дома, деревья, фонари все словно перестали отбрасывать тень в прозрачной, чудовищной тени растущей угрозы. Все было зыбким. И все казалось возможным. Я дотащу его. Мы проходили мимо неясных очертаний покосившихся городских крыш, мимо старого кладбища. Вышли на освещенную уличными фонорями улицу. На нас обратились вгляды горожан. Я всем своим существом чувствовала, что над нами нависло что-то бесформенное, злое, черней самой черноты, изготовившееся схватить, вырвать моего мужчину из моих рук, навсегда унести обречённую жизнь — не одам, он мой. Я дотащу его. Я спасу его для себя! Я хриплю, спина сейчас сломается от невыносимой тяжести.
Силы вдруг оставили Рема, и он рухнул на землю от невыносимой боли: пока прохожие могут нас видеть, мне приходится весело хохотать, чтобы не возбудить их подозрения.
— Ох, ну и нажрался же ты, муженек, — кричу я на всю улицу, делаю вид, что пинаю пьяного мужа. — Вставай, дружок, вставай! — тянула я ардорца с грубым смехом.
— Если хочешь спать, подожди, пока мы доберемся до дома!
Краем глаза я вижу, что прохожие останавливаются, смеются, комментируют происходящее. Я попыталась поднять ардорца.
— Вставай, любимый! — умоляла я Рема шепотом. — Надо идти или мы погибнем. Давай же. ВСТАВАЙ!
Я с замиранием сердца вижу, что какой-то мужчина подходит к нам. Мы пропали! Мужчина подхватывает Рема и помогает мне поднять его. Я слышу, что ардорец глухо, заплетающимся языком, затягивает пьяную песню, мужчина с пониманием усмехается. Я благодарю его, мы продолжаем наш путь. Шаг, еще один. Ушли с улицы, лес еще ближе. Стон. Не поняла — мой или его…