Вот уже четвертый день мы двигаемся вдоль Заротской дороги. Вокруг все изменилось, места и погода. Равнина кончилась, дорога пошла между низких гор — холмами и возвышенностями. Часто дорога долго подымается в гору. Обзор открывавшихся далей все расширялся. Казалось, конца не будет этому подъему и росту кругозора. И когда лошади и люди уставали и останавливались, чтобы перевести дыхание, подъем кончался. Начинался следующий. Одной ночью нам пришлось выйти из леса и двинуться напрямик через поля. Ветер швырял под ноги лошадям бурые листья, сбивал с ног.
Я волнуюсь за Миру. Я чувствую ее усталость, она замерзла и отчаялась. Мира, так же как и ее лошадь, косившая голову и поджимавшая уши, морщится от косого дождя и озабоченно присматривается вперед. Лошади, и рыжие и гнедые, и белые — все казались вороными от струившегося с них дождя. Шеи лошадей казались странно тонкими от смокшихся грив. От лошадей поднимался пар. И одежды, и седла, и поводья — все было мокро, склизко и раскисло, так же как и земля, и опавшие листья, которыми была уложена наша дорога. Люди сидели нахохлившись, стараясь не шевелиться, чтобы отогревать ту воду, которая пролилась до тела, и не пропускать новую холодную, подтекавшую под сиденья, колени и за шеи.
Дождик прошел, только падал туман и капли воды с веток деревьев. Мы спешились с лошадей, надо найти место для стоянки. Вдруг нас оглушил грохот копыт, всадники еще не высскочили из-за поворота. Я схватил Миру в охапку и метнулся в сторону от дороги. Закатившись в канаву с высоким сорняком, мы легли ничком на земле. К замершим спутникам подъехал большой отряд солдат. Все спешились. Поставили наших спутников на колени, руки за головы. Офицеры и солдаты горделиво расхаживают вокруг в светлых бриджах, высоких блестящих сапогах, как надменные павлины. Начался досмотр, задают вопросы. Особое внимание уделяют седой голове Петера. Крутят его голову в разные стороны, со смехом обсуждают отсутствие зубов у старого человека. Опять задают вопросы. Петер что-то шепелявит, бубнит. Внезапно креландский солдат потерял терпение и со всей злости ударил мужчину прямо в нос, с криком повалив его на землю. Губы налились багровой яростью, а светлая кожа покрылась алыми пятнами. Это был длинный, плоский, как доска, белолицый, белокурый офицер креландской армии, с узкими светлыми глазками и самодовольным выражением и в лице и в посадке. Он подошел к лежащему на земле Петеру и ударил того в бок сапогом. Вокруг все засмеялись.
Я лежу в канаве, смотрю на избиение старого человека и ничего не могу сделать. Это я виноват. Петер защищает меня. У меня нет выхода, рядом со мной мелко трясется Мира.
Солдаты берут всех наших лошадей, уезжают.
Все плотно сгрудились около небольшого костра, громко потрескивающего на открытом прохладном воздухе. Лицо Петера опухло, но он беззубо улыбается. Все счастливы, что так легко отделались Солдаты могли всех убить — просто так, развлечения ради. Мы подозреваем, что его ребро сломано от удара сапогом.
— Как креландцы любят сапоги! - потирая ребра, пробормотал Петер;
— Они нужны им, — сказал Кром. — Ведь они бродят по колено в дерьме.
Лахан усмехнулся:
— Блестящие сапоги дают им чувство превосходства! Вот в чем дело. Дешевка!
— Превосходство не может быть дешевкой.
— Бить лежачего, невинного, пожилого человека! — потрясенно восклицает Мира, — что же у них внутри! Что же они за люди такие, звери…
Я переживаю за нее, она потрясена, шокирована, я чувствую ее боль, ее идеальный мир, полный справедливыми креландскими солдатами разрушается. Мертвым голосом, Палых произнес:
— Не стоит заглядывать чересчур глубоко в душу креландского солдата, иначе скоро наткнешься на отстойник, куда стекаются нечистоты.
Наконец прекратился северный ветер, дувший все последнее время. С юга, как из печки, пахнуло теплом. Низкие облака разошлись. Пригревало теплое не по осеннему солнышко. Начинало вечереть. Перед идущими людьми, все более удлиняясь, бежали их собственные тени. Наш путь лежал по широкому заросшему густым лесом склону. Там и сям одинокими пучками с кистями цветений на концах, росли деревенистые, высоко торчащие стебли лебеды, чертополоха. Яркое солнышко, легкий теплый ветер. У всех приподнятое настроение.
Мира идет и весело болтает с Лаханом. Это хрупкий темноволосый человек с большими черными горящими глазами. Он молод, не старше тридцати. Глядя на него, никто не сказал бы, что это смельчак, долгие годы игравший с огнем. Скорее, он походит на поэта: настолько задумчивым и в то же время открытым было это лицо. Приветливый и открытый, он легко нашел общий язык с Мирой. Вот уже час, как он веселил девушку, рассказывая ей смешные истории, он наклонился, сорвал цветок, вручил его Мире, та с легкой улыбкой приняла дар, идет, смотрит на своего спутника, крутит в руках этот проклятый цветок.