Для меня этот ужасный вечер длился целую вечность. Эжери не обращал на меня никакого внимания! Целая вечность, если ты по-настоящему несчастен — это ужасная пытка. Я была настолько несчастна — вся, полностью, что я была уверена — мое горе никогда не иссякнет. Несчастны были мои волосы, мое тело, мои туфли, даже мое платье. Я была до того полна горя, что весь мир перестал для меня существовать. И осталась одна опустошенность.
Агнесса, видя мое горе, сделала мне поистине королевский подарок — с надеждой заглядывая в мои глаза, полные слез, она протянула мне тот самый браслет хозяина! Эта вещь стоила целое состояние! Я в шоке и растерянности смотрела не немыслимо щедрый подарок:
— Это принадлежало умершему рабу моей мамы, — она сжала мою руку, поддерживая, — я правда очень надеюсь, что этот прекрасный талисман поможет тебе найти свое счастье, независимо от всяких тупых идиотов, — испепеляющий взгляд в сторону веселящегося Эжери.
Я была растрогана. Порывисто обняв Агнессу, я одела браслет на руку, под длинный рукав платья. Это будет символом моей надежды. Я решила действовать.
Следующим утром я постучалась и вошла в комнату отца.
— Папа, можно, — робко спросила я;
Увидев меня отец просиял улыбкой:
— Да, Мирочка, солнышко мое ясное, забегай.
Сегодня у отца впервые за много, много дней было хорошее настроение. Он улыбался, пестрил шутками, делал комплименты и просто лучился от счастья. Все окружающие, увидев эту перемену в императоре, вздохнули облегченно. Все это время, с момента возвращения, он был угрюм и рассеян, чрезвычайно вспыльчив и раздражителен. Поперек лба его постоянно была глубокая складка, и он, стоя у окна, часто смотрел наружу, никого и ничего не видя.
Вслед за мной в комнату императора вошел и цирюльник с припасами для бритья.
— Мира что ты хотела? — спросил отец, взяв новостной листок и садясь к зеркалу.
— Ну, ну я бы хотела поговорить с тобой наедине…, - отвечала я, взглянул вопросительно на отца и, подождав немного, прибавила:
— Пожалуй я зайду позже…
— Нет, нет, я слушаю…
Я вздохнула, собралась с духом и бросилась в атаку:
— Отец, я прошу раба, он мне очень, очень нужен…
Император ничего не ответил и только в зеркало взглянул на меня; во взглядах, которыми мы встретились в зеркале, видно было, как мы понимаем друг друга. Взгляд отца как будто спрашивал:
- “Зачем это тебе?”. Мой, — «разве ты не знаешь, не понимаешь?”
Отец положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на меня.
— Приди завтра, — сказал он, — обсудим.
Моё лицо просияло. Я открыла рот, попыталась что-то сказать…
— Мира — завтра, — сказал он, остановив на минуту глянцевитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшего розовую дорогу между густой, чёрной щетиной.
— Да отец, завтра.
Император уже был умыт и расчесан и собирался одеваться, когда я, медленно ступая вышла из комнаты.
На следующее утро я зашла в отцовский кабинет, он еще не пришёл, я села в огромное кресло отца, посидела, подождала, еще подождала, никого, открыла секретный ящик рабочего стола, набрав тайный код, многократно подсмотренный мной из тайного туннеля. В ящике находилась моя мечта — ошейник раба и браслет хозяина! Я, трепеща, взяла белую пластинку браслета, подержала, помечтала, сняла свой, подаренный Агнессой, браслет, сравнила, у моего маленькая, глубокая царапина, а так совсем похожи, померила на себя, помечтала, властно тряхнула рукой с двумя браслетами на ней,
— Ко мне раб! — блеснув глазами, скомандовала я жестким командным голосом, — «ах, мечты, мечты…Да где же император?»
В этот момент за дверью раздался шум, шаги, чьи-то голоса. Я, вздрогнув, заметила, что все еще сижу с открытым абсолютно секретным императорским тайником. Засуетилась, сорвала с руки браслеты, уронила все, залезла под стол, панически шарю под столом одной рукой, другой кладу обратно на стол какие-то сверх-важные государственные бумаги, которые, как назло, продолжают сыпаться мне на голову. Больно ударилась локтем, охнула, приложилась головой об угол стола. Который из этих браслетов мой, а вот этот, с царапиной… Забросила браслет и ошейник обратно в ящик, захлопнула, косо уселась, счастливо улыбнулась, готовясь приветствовать отца, потирая ушибленный локоть.