По лицу раба сложно было узнать сколько ему лет, не юноша, но и не старик, хоть и седой.
Даже сейчас можно было увидеть, что когда-то раб был очень красивым — прямой нос, высокий лоб, огромные глаза вытянутой формы, длинные, очень густые черные ресницы, четкий овал лица, твердый подбородок. Сейчас же от выглядел ужасно: огромные глаза ввалились и, окруженные огромными синяками, они выглядели как два черных отверстия в неясном свете светильников. Лицо, с черными губами, при этом слабом освещении напоминало череп, белая кожа которого туго обтягивала кости вокруг острых скул.
Раб был очень, очень высоким, его голые ноги нелепо торчали из-за края кровати.
Что же с ним делать. Я нервно вздохнула. Присмотрелась. Раб не выглядел лучше даже после двух попыток исцеления Мериданоном. Черная грязная рубашка оголяла его руки и ноги, и казалось, что синяки, раны, ожеги были повсюду. Его пальцы распухли на концах, кожа побагровела, ногти отсутствовали.
Может он умер, прислушалась к себе, нет, сердце бьется. Он может умереть в любую минуту. И я останусь наедине с мертвым телом! Как страшно. Придется менять кровать, да и все тут вокруг… Ох, о чем я думаю, раб такой грязный, что все-равно тут все придется менять…и комнату.
Я придвинула стул и села рядом. Подумала. Снова посмотрела на ардорца. Он дышал тяжело и как то неровно, со всхлипами. Он беззвучно шевельнул разбитыми черными губами.
Налила воды в чашу, с отвращением приподняла тяжелую голову, по каплям вливая в приоткрытый рот. Больше всего меня поразило полное отсутствие сопротивления — как текущей в горло жидкости, так и смерти. А потом начался кошмар. Он весь горел, я непрестанно протирала его лоб холодной водой, его тело сотрясали мелкие конвульсии, он стонал, что-то шептал-хрипел, царапал опухшими пальцами без ногтей одеяло, на его повязках выступила кровь. И вдруг он открыл затуманенные болью глаза. Я стояла и ошарашенно смотрела на него. Великий создатель… эти глаза. Они не походили ни на что, виденное мной ранее, радужки были ненатурально фиолетового цвета, с темным ободком.
Его глаза распахнулись от ужаса, а его большое тело начало мелко трястись на кровати.
Он смотрел на меня не мигая. Ужас во взгляде угасал вместе с жизнью. И вдруг — всё. Глаза потухли.
Во время очередного затишья я плюнула на всё и легла на маленький диванчик у окна. Я лежала на диване лицом к стене и, перебирая пальцами пуговицы на кожаной подушке, видела только эту подушку, и неясные мысли мои были сосредоточены на одном: я думала о невозвратимости смерти и о той своей душевной мерзости, которой я не знала до сих пор и которая выказалась во время ярости моего отца. Я хотела, но не смела молиться, не смела в том душевном состоянии, в котором я находилась, обращаться к Создателям. Я долго лежала в этом положении, плакала и не заметила, как уснула, а может, потеряла сознание. Проснулась только ранним утром — раб не шевелился, спал или был без сознания.
В дверь робко постучали — поскребли. Открыла дверь и отшатнулась. Передо мной стоял отец — император Дарко.
— Отец, я…
Император выглядел грустным, огорченным и умиротворенным. В его взгляде читалась память о многих недавних скорбных событиях. Он утомленно вздохнул:
— Святомира, дочь моя, радость моя, а так, так перед тобой виноват.
Я отступила на шаг, потрясенно глядя не него;
— Мирочка, Мирочка, я тебя умоляю, прости меня, я вчера совсем, абсолютно безобразно помешался, я хочу умереть от стыда, — его голос дрожал.
Сердце мое билось сильно, и мысли не могли ни на чем остановиться.
— Мира! — сказал он тихим, робким голосом. Он втянул голову в плечи и хотел иметь жалкий и покорный вид, но он все-таки сиял свежестью и здоровьем.
— Простишь ли ты меня? — по его щеке скатилась одинокая слеза. Вид моего отца, такого расстроенного, плачущего, перевернул весь мой мир, с всхлипом, подвывая, бросилась я ему на шею,
— Папа, папочка, это ты прости меня, — сотрясаясь от рыданий, я уткнулась в такое родное плечо, он нежно гладил меня по спине, успокаивая,
— Я нечаянно, я не нарочно, прости, прости меня! — Я никак не могла остановить рыданий, они извергались из меня, как яд, скопившийся во мне за ужасный вчерашний день. Я никак не могла остановиться.
Позже, мы сели на диван, держась за руки, отец смотрел на меня глазами, полными слез, облегченная, грустная улыбка играла на его губах.
— Понимаешь, душа моя, это страшный маг, чудовищное создание;
— Почему же ты не избавишься от него, — шепчу я потрясенная, мне было очень приятно, что со мной говорят на такие взрослые, государственные темы.