— Кей… Что…
Не слышит. Не дышит. Не чувствует ничего, кроме ярости и страха, безумного, стучащего молотками в висках. Кажется, что в затылке заведён часовой механизм, отсчитывающий драгоценные минуты с раздражающим тиканьем. Отсчитывает её минуты. Но голова на удивление ясная, а шаги хоть и дёрганные, но уверенные. Некогда биться башкой о стену и корить себя за то, что просто не досмотрел, что допустил всё это. Потому что минуты тикают. Он позволил себе закричать всего раз, ещё там, в тёмном вонючем проулке, сжимая зубы до скрипа, прислонившись вспотевшим лбом к помятой крыше «Форда». Зарычать, горя заживо от понимания, что грядущего часа Баттерсу и его дружку хватит, чтобы сделать со Сьюзен всё, что только захотят.
Нет. Только холодная голова, или у неё не будет шансов пережить эту ночь.
— Джейк, Нил, — глухо зовёт он переглядывающихся парнишек, и те несмело подходят ближе. Не глядя суёт в костлявую руку смятый платок, найденный в бардачке машины. Джейк резко выдыхает и бледнеет, когда нащупывает в руке нечто маленькое и продолговатое. — Возьмите лёд. Это нужно сохранить в холоде, ясно?
Его тон сейчас не просто просящий, а приказной. А голос слышится потусторонним эхо себя самого. Молоточки громче, горло сжимается сухостью — твою мать, как сильно сушит глотку. Так, что кажется, будто нажевался песка.
— Что… это, Кей? — шёпотом спрашивает Джейк, в ужасе раскрытыми глазами уставившись на смятый платок в пятнах свежей крови.
— Это… это ей пригодится, если сохраните, — Кейд срывается на хрип, и наконец-то ловит взгляд Данди, который наблюдает за ним с немым шоком. Последний запас кислорода тратится со свистом: — Она у него.
— Ёб вашу мать, — друг со стоном запрокидывает голову к потолку, шипя ещё какую-то ругань, но слушать её некогда. Только. Холодная. Голова. Как мантра, ведь просто нельзя иначе, потому что у неё есть всего один шанс, и этот шанс — он сам.
— Вы меня поняли? — Кей снова смотрит на трясущихся парнишек, но сейчас нужно пользоваться всем и всеми, кто тут есть. — Это — в лёд, да поживей. А потом тащите в госпиталь. Там найдёте медбрата-азиата, зовут Хиро. Скажите… скажите ему, чтобы сегодня ночная смена скорой не ложилась спать, — Нил смотрит на него всё более потерянным взглядом, и приходится рявкнуть, на секунду выпуская отчаянно бьющегося в груди демона, который уже с удовольствием жрёт его кишки и тянет кривые пальцы к самому горлу: — Живей, мать вашу! Хули вы ещё здесь?!
Они уносятся в подвал за льдом, следом за ними тащится напряжённо хмурящаяся Мэй. Мимоходом хлопает Кея по плечу, но он даже не ощущает этого касания:
— Я прослежу. И хэй, эта девчушка… Она сильная и смелая. Кейд, ты вытащишь её. Или я оторву тебе яйца, — она пытается его подбодрить, но вряд ли до него доходит хоть слово. На самом деле, от старой подруги ему нужно только одно, и это не участливый тон:
— У тебя двустволка ещё живая? Что в ней, дробь?
— Картечь. С такой можно хорошего гризли завалить, — Мэй вздыхает, качая головой и рассыпая рыжую гриву по плечам: — Прошу, Кей, только не делай глупостей.
— Да, — коротко бросает он, а сам выцепляет взглядом часы на её запястье. Чёрт, он слишком медленный. Тик-так, тик-так, тик-так: до помешательства колотит в затылке.
Мэй уходит за парнишками, и теперь за отрезанную часть тела Сью хоть немного спокойней. Кажется, он читал где-то, что палец можно пришить обратно в течение двенадцати часов, если правильно его сохранить. Беда лишь в том, что для этого нужно не быть трупом, раздавленным колёсами поезда. Резкий выдох от одной мысли, и Кейд несётся к барной стойке, выуживая из-под неё старое потёртое ружьё.
— Какой план? — деловито складывает руки на груди Данди, доставая из кармана сигареты, и пониже надвигает шляпу на глаза.
— Заставить эту мразь жрать свои кишки, так сойдёт? — движения дёрганные и нервные, когда Кей складывает пополам ружьё, открывая магазин и убеждаясь, что внутри виднеются патроны. Картечь? Это хорошо… Валить надо крупную сволочь. И только руки предательски дрожат, а горло уже печёт. На секунду прикрывает веки, пытаясь дышать хоть немного ровней, сохранять спокойствие.
Какое, какое к хуям спокойствие, когда его девочке, его маленькой искре, отрезали палец, а сейчас делают с ней любое дерьмо, какое только придёт в отбитые дурью бошки?!
Нет, эта сушь в горле невозможно отвлекает, не даёт сохранять уплывающий в чистую и слепую ярость рассудок. И Кейд кладёт ружьё на стойку, а сам тянется ниже, не глядя подхватывая за горлышко открытую бутылку виски. Всего глоток. Ему нужна холодная голова и вся сила воли, чтобы впервые отнять чью-то жизнь — немного храбрости и уверенности. Немного меньше дрожи в пальцах. С хрустом проворачивает пробку, и запах щекочет ноздри: знакомая терпкая горечь. Не до стакана. Просто поднести горлышко к высохшему до пустыни рту.