Он почувствовал, как силы покидают его. Ярость сменилась тупой, ноющей болью и всепоглощающим чувством бессилия. Он был просто винтиком в этой гигантской машине, пожирающей человеческие жизни. И Лика тоже. Она просто нашла свой способ выжить. Способ, который убивал его морально, но, возможно, спасал их всех.
Мужчина развернулся и побрел прочь, не разбирая дороги, вновь ощущая сильную головную боль, которая терзала его в последнее время. Он не пошел сразу на работу. До неё ещё порядочное время. Поэтому он зашел в ближайшую забегаловку, где разливали дешевый синтетический алкоголь, от которого воняло химией.
Мужчина пил стакан за стаканом, пытаясь заглушить боль, но она лишь становилась острее, смешиваясь с горечью пойла.
Когда он, шатаясь, вернулся в их ячейку, супруга уже была дома. Она возилась с Люсей, помогая ей с каким-то учебным заданием на датападе. Увидев его, она нахмурилась.
— Ты где был? И почему от тебя так несет?
Ее голос был холоден, как лед.
— Тебе ведь на работу скоро!
Василий ничего не ответил. Он просто прошел в угол, где стояла их койка, и рухнул на нее. Он не мог смотреть ей в глаза. Не мог ничего сказать. Слова застревали в горле, душа разрывалась на части.
Мужчина лежал, уставившись в серый потолок, а перед глазами проносились картины прошлого.
Вот они, совсем молодые, стоят в регистрационной камере, немного испуганные, но счастливые. Вот их первая ночь в этой крошечной ячейке, которая тогда казалась им почти дворцом, потому что они были вместе. Вот Лика, измученная, но с сияющими глазами, протягивает ему крошечный сверток, Люсю. Их дочь. Надежда на будущее.
Как все это могло так закончиться? Где они свернули не туда? Или никакого другого пути и не было в этом проклятом мире?
Боль. Она была повсюду. В воздухе, которым он дышал, в еде, которую ел, в молчании, которое повисло между ним и женой. Он не мог сказать ей, что все знает. Не хотел разрушать ту хрупкую иллюзию семьи, которая у них еще оставалась. Эту единственную ниточку, связывавшую брак. Он молча принял это. Принял ее жертву, ее унижение, потому что знал, он не может дать ей и дочери лучшей доли. Он сам был частью этой безысходности.
* *
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Василий ходил на работу механически, выполняя свои обязанности на утилизационном комплексе, а вечером ложился рядом с женой, вставая утром, похожий на зомби, молчаливый, недовольный.
— Ты не отведёшь сегодня дочку на учёбу?
— А ты почему не можешь? — поинтересовался Василий с подозрением.
В его мозгу рисовались жуткие картины, где его супруга, обнажённая, находилась в объятиях другого. Их тела извивались, напряжённые, потные, а из горла вырывался стон наслаждения.
— Сегодня, может быть, получится взять разрешение на дополнительную воду, — ответила супруга, складывая тарелки. — Вторник. Обычно в этот день её могут выдать малоимущим. Если что-то останется, конечно. Таких много, как мы.
— Ну…
— Тебе же все равно по пути. Ваш путь пролегает на одной линии.
— Хорошо.
Мужчина осмотрел жену. Вроде бы не было похоже, что она собиралась к очередным клиентам. Может действительно выдавали разрешение на дополнительную воду.
Дочка, уже готовая, топталась у выхода, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Её детский респиратор с нарисованными смешными рожицами, которые Лика когда-то нанесла стойким маркером, чтобы хоть как-то скрасить эту унылую необходимость, выглядел почти кощунственно на фоне общей серости.
— Пап, ну ты скоро? Я на первый урок опоздаю! Сегодня контрольная по биоэтике корпораций, препод сказал, кто опоздает, минус балл к социальному рейтингу модуля!
Василий глубоко вздохнул, пытаясь отогнать тяжелые мысли. Дочь. Ради неё. Всё ради неё.
— Идём, котенок, идём.
Он коротко взглянул на жену. В её глазах на мгновение мелькнула такая тоска, что у него защемило сердце. Он хотел что-то сказать, может быть, даже обнять, но момент был упущен. Дверь ячейки со скрипом отъехала в сторону, выпуская их в гулкий, тускло освещенный коридор жилого блока.
Запах переработанной биомассы здесь был еще сильнее, смешиваясь с ароматами тысяч других жизней, таких же спрессованных и обезличенных. Коридор был забит людьми. Рабочие в одинаковых серых комбинезонах, спешащие на утренние смены, матери с маленькими детьми, бредущие в распределители детского питания, старики, медленно ковыляющие в медпункт за своей порцией стимуляторов, продлевающих их бесполезное существование. Низкий потолок давил, флуоресцентные лампы тускло мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Воздух был тяжелым и спертым, несмотря на гудение вентиляции.