Василий смотрел на это с тупым, почти животным безразличием, смешанным с подспудной, застарелой злостью. Он злился и на этих несчастных, из-за которых он теперь опоздает на работу и, возможно, лишится части своей мизерной зарплаты. Злился на их бессмысленную, обреченную на провал попытку что-то изменить. Злился на Корпус Безопасности с их дронами и газом. Злился на тех, кто сидел наверху, в своих чистых кабинетах и кондиционированных квартирах, и довел этих людей до такого отчаяния. Злился на себя за то, что стоит здесь, в этом душном вагоне, и просто смотрит, не в силах ничего сделать, ничего изменить.
«Будьте вы все прокляты, — подумал он с неожиданной для себя яростью. — И те, кто бунтует, и те, кто подавляет, и те, кто молчит».
Через час поезд, наконец, тронулся. Площадь внизу была уже почти пуста. Лишь несколько бронированных машин коммунальных служб смывали с асфальтобетона остатки крови и неподвижные тела, которые грузили в автозаки, как мешки с мусором.
Цех встретил его привычным гулом работающих механизмов, запахом перегретого масла, гниющей органики и химических реагентов. Огромные прессы сжимали тонны мусора, конвейеры уносили отсортированные фракции в перерабатывающие реакторы. Здесь, на несколько уровней ниже жилых секторов, располагалось одно из многих «чрев» города, комплекс по утилизации отходов «Гефест-3». Работа была грязной, тяжелой и вредной, но за нее платили чуть больше, чем за неквалифицированный труд на поверхности, и это держало Василия здесь уже пятнадцать лет.
Он переоделся в защитный комбинезон, проверил датчики на респираторе и прошел в операторскую, чтобы отметиться у мастера смены, угрюмого пожилого мужчины по прозвищу Седой, который, казалось, сросся со своим пультом управления.
— Ларин, опять опоздал! — буркнул тот, не отрываясь от мониторов. — Из-за этих бузотеров на Свободе весь график к чертям. Минус десять процентов от дневной нормы, понял?
— Понял, — глухо ответил мужчина, чувствуя, как внутри закипает злость.
Десять процентов, это ощутимый удар по бюджету.
— Иди на свой участок, третий коллектор опять барахлит. И фильтры на сепараторе проверь, жалуются на превышение токсинов на выходе.
Василий кивнул и направился вглубь цеха. Его напарник, Кир, уже возился у забитого коллектора. Тот был моложе Василия лет на десять, тощий, но жилистый, с вечно воспаленными от испарений глазами и циничной усмешкой на лице.
— Здорово, страдалец, — прохрипел товарищ, выпрямляясь и вытирая пот со лба рукавом комбинезона. — Седой уже наехал? Слыхал новость дня? Говорят, со следующего месяца налог на воздух введут. Официально. Типа, за «пользование атмосферными ресурсами повышенной очистки в черте города».
Василий напрягся. Такие слухи ползли по городу постоянно, но обычно оказывались «утками» корпоративных СМИ для проверки реакции населения. Схавают или нет?
— Ерунда, — буркнул он, надевая защитные перчатки. — Корпоративная страшилка, чтобы мы заткнулись и радовались тому, что есть.
— Может, и страшилка, — не унимался Кир, ковыряя гаечным ключом ржавый вентиль. — А Венька из второго блока говорит, что это не так. У него кум в мэрии каким-то мелким клерком сидит, бумаги видел. Говорит, уже и тарифы рассчитали. За каждый кубометр вдыхаемого воздуха будем платить. Как тебе такое, а? Скоро дышать разучимся, чтобы сэкономить.
— Меньше слушай Веньку, — отмахнулся Ларин, хотя неприятный холодок пробежал по спине. — Он в прошлый раз предсказывал нашествие гигантских тараканов из канализации.
К ним подошел еще один техник, пожилой и сутулый Петрович из соседней бригады.
— Тараканы, это ещё что, — встрял он в разговор, тяжело дыша. — Вот то, что нам пайки опять урезали по калорийности, это факт. Вчерашняя биопаста вообще на вкус как мокрая картонка была. А на этикетке написано «повышенное содержание протеина». Врут и не краснеют.
— А запчасти? — подхватил Кир. — Насос на третьей линии скоро крякнет, уже неделю заявку на замену подаем, а в ответ, «ждите, на складе нет». Скоро всё тут развалится к херам собачьим, а мы будем голыми руками дерьмо разгребать.