Она шла по улицам «Дельты-4», не замечая ничего вокруг. В голове крутились мысли, одна мучительнее другой. Артур… он был добр, он был одинок, он, кажется, действительно испытывал к ней какие-то чувства. Он предлагал ей не просто деньги, он предлагал ей убежище, защиту, будущее для Люси. Разве она имела право отказываться от этого ради… чего? Ради призрачной верности человеку, который давно уже стал для неё чужим? Ради воспоминаний о любви, которая умерла под гнетом нищеты и безысходности?
Но Василий… Он являлся частью её жизни, её прошлого. Он был отцом Люси. Да, он стал замкнутым, озлобленным, но разве не она сама отчасти виновата в этом? Разве не её «подработки» отравляли их отношения, сеяли в его душе подозрения и недоверие? Сможет ли она просто уйти, бросить его одного в этой безжалостной мясорубке жизни? Сможет ли она смотреть в глаза дочери, зная, что лишила её отца, пусть и неидеального, но всё же родного?
«Что такое верность, когда твой ребёнок голоден и лишен будущего?» — этот вопрос бился в её мозгу, как набатный колокол.
А что такое любовь? То, что было у них с Василием двадцать лет назад? Или то тихое, отчаянное чувство, которое она видела в глазах Артура?
Она не знала ответа. Она чувствовала себя загнанной в угол, перед невозможным выбором. Любое решение казалось ей предательством, или себя, или Василия, или Люси.
Дорога домой, в их тесную, душную ячейку в «Гамме-7», показалась ей бесконечно долгой. Контраст между относительным благополучием «Дельты-4» и убожеством их района был особенно разительным. Здесь всё кричало о безнадежности, о том, что никакого будущего у них нет. И предложение, такое нереальное, такое соблазнительное, звучало в её ушах всё настойчивее.
Женщина обслужила ещё двух клиентов в этот день. Механически, бездушно, ненавидя себя с каждой секундой. Заработанных юнитов хватит, чтобы оплатить счета и купить разрешение на недельную норму воды. Вечером она стояла в длинной очереди у распределительного пункта «Аква-Корп», где вооружённый охранник следил за тем, чтобы никто не набрал ни капли сверх положенного.
Дорога домой в переполненном маглеве была пыткой. Она чувствовала себя грязной, запятнанной. Ей казалось, что все смотрят на неё и знают, где она была и что делала. Женщина боялась смотреть в глаза мужу. Но перед ней стояло лицо Люси. Ради неё. Только ради неё.
* *
Вечером, когда Люся уже спала в своем коконе на верхнем ярусе, тихонько посапывая, Василий и Лика находились друг с другом. Они лежали рядом, плечом к плечу, в нескольких сантиметрах друг от друга, но между ними, казалось, пролегала огромная, холодная пропасть. Каждый думал о своем, погруженный в свои тревоги и сомнения.
Василий смотрел в низкий потолок, на котором плясали отсветы от неоновых вывесок с улицы. Мысли о возможном налоге на воздух, о вечных проблемах на работе, о туманном будущем дочери не давали ему покоя. Он чувствовал рядом дыхание Лики, её тепло, но не решался прикоснуться к ней, обнять. Что-то неуловимо изменилось в ней за сегодняшний день, она стала еще более отстраненной, замкнутой. Он боялся, что любое его неосторожное слово или движение разрушит ту хрупкую иллюзию семьи, которая у них еще оставалась. Одиночество давило на него, несмотря на то, что он был не один.
Лика лежала с закрытыми глазами, но не спала. Слова Артура, его предложение, его взгляд, всё это стояло перед её глазами. Она пыталась представить себе ту, другую жизнь, которую он ей предлагал. Жизнь без страха, без унижения, без вечной борьбы за выживание. Жизнь, в которой Люся могла бы получить всё то, чего она была лишена сейчас. Но рядом лежал Василий, её муж, человек, с которым она прожила почти половину своей жизни. Человек, которого она когда-то любила. Могла ли она просто перечеркнуть всё это? Предать его? Она чувствовала себя бесконечно одинокой в своих метаниях, в своей неспособности принять решение.
Тишины в их жилом блоке не было никогда. Тонкие стены не спасали от шума соседей. Справа, за стеной, громко работал инфо-экран. Соседи смотрели какое-то развлекательное шоу. Доносился смех и аплодисменты. Слева плакал ребенок, и его мать устало, монотонно пыталась его успокоить. Сверху кто-то двигал мебель, раздавался скрип и глухие удары. Иногда доносились обрывки ругани, приглушенная музыка, скрип кровати. Весь этот многоголосый, хаотичный шум сливался в единый гул, звук гигантского человеческого улья, в котором каждый был одинок в своей крошечной ячейке, но при этом лишен даже иллюзии уединения.