Василий повернулся на бок, спиной к Лике. Лика тихо вздохнула и тоже отвернулась к стене. Они лежали так, разделенные не только несколькими сантиметрами пространства, но и стеной невысказанных обид, страхов и неразрешимых дилемм. Два одиноких человека в одной постели, в одном тонущем мире. А за окном равнодушно светил искусственный свет мегаполиса, и новый, такой же безрадостный день уже стоял на пороге, точно такой же, как вчера, как и позавчера.
* * *
Ночь прошла в тяжелой, давящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием спящей Люси. Василий почти не сомкнул глаз. Подозрения, словно черви, точили его изнутри, не давая покоя. Он ворочался на узкой койке, стараясь не разбудить Лику, лежавшую рядом холодным, отстраненным телом. Ее лицо в тусклом свете казалось незнакомым, чужим. Он даже протянул руку и осторожно потрогал жену, не резиновая ли она на самом деле?
Утром, когда будильник на датападе пропищал свою монотонную трель, Василий уже был на ногах, хотя чувствовал себя разбитым, словно всю ночь таскал мешки с мусором.
Лика, как обычно, молча приготовила синтетическую пасту из насекомых. Люся капризничала, ковыряя безвкусную массу ложкой.
— Мам, а почему у нас нет настоящих яблок? — спросила она, глядя на картинку в своем датападе. — Таких, как в книжке. Красных.
— Потому что они очень дорогие, милая, — устало улыбнулась Лика. — И их почти не осталось.
Василий смотрел на жену. Ее глаза были обведены темными кругами, на лице застыла маска безразличия. Он вспомнил, как раньше они сияли, когда она смеялась его шуткам, когда они мечтали о будущем. Где все это теперь? Погребено под тоннами серой пыли этого умирающего мира.
— Ты сегодня дома? — поинтересовалась супруга.
— Работаю в ночь, — коротко ответил муж.
Когда в следующий момент Лика сказала, что ей нужно уйти «по делам», сердце Василия болезненно сжалось. Он знал, что это означало. Или почти знал.
«Переводы», — мелькнуло в голове.
Официальная версия для Люси. Для него. Ложь. Он больше не мог этого выносить. Только на прошлой неделе он нашел на её счёте несколько десятков юнитов. Больше, чем он зарабатывал за два дня. Она сказала, что это «премия». Премия за что? Его работа заключалась в починке, ее, в обработке данных. Никто из них никогда не получал премий. Только стандартный, нищенский оклад.
Ему хотелось спросить. Тысячу раз хотелось. Прижать её к стене, встряхнуть за эти хрупкие плечи, которые он когда-то так любил обнимать, и закричать:
— Что происходит, Лика? Куда ты ходишь? Что ты делаешь такого, что возвращаешься с мертвыми глазами и деньгами. и
Но он молчал. Страх. Да, именно страх сковывал его язык. Страх услышать правду, которая могла оказаться страшнее любых его догадок. Страх разрушить тот хрупкий мирок, который они с таким трудом пытались сохранить для Люси. Страх, что если он надавит, Лика сломается окончательно, и тогда рухнет всё. И он останется один на один с этой безжалостной реальностью и с ответственностью за дочь, которую он любил больше жизни, но которой, как ему казалось, он не мог дать ничего, кроме своей молчаливой боли и вечной усталости.
— Просто будь осторожна, — наконец выдавил он.
Голос прозвучал глухо и отчужденно даже для него самого. Он не смотрел на неё, сосредоточенно затягивая ремешки респиратора. Маска скрывала его лицо, но не могла скрыть дрожь в пальцах.
Супруга кивнула, тоже не поднимая глаз. Руки теребили край дешевого синтетического платья.
— Я всегда осторожна, Вась. Ты же знаешь.
Ложь. Они оба это знали. В их мире осторожность была роскошью, а не гарантией.
— Я скоро. А ты пока не отведёшь дочку? Сегодня у неё воскресные занятия в нашем корпусе.
— Конечно.
Проводив Люсю в образовательный модуль, тесную комнатушку в этом же здании, где десяток детей тупо пялились в экраны под присмотром усталой, равнодушной воспитательницы, Василий не пошел обратно домой.
Модуль представлял собой еще одно проявление эффективности Системы. Дети с ранних лет погружались в стандартизированные программы, лишенные живого общения, игр, воображения. Люся сидела там, маленькая, сосредоточенная. Её лицо освещалось холодным светом экрана. Что она узнает о мире? Только то, что разрешено. Никаких яблок, никакого чистого воздуха, никаких мечтаний, кроме тех, что запрограммированы. Чтобы, как говорится, не соблазнять тем, чего нет.