Дурхард мигом склонился направо и взмахнул мечом.
Длинный, тяжёлый клинок со страшной силой, увеличенной за счёт движения упряжки, снёс беглецу часть черепа, пролив на лицо кровь и мозг! Но, к ужасу юноши, человек не упал и не умер, а, напротив, припустил пуще прежнего! Он бежал и кричал, и ловил руками розовую кашицу, вываливающуюся из открытой чаши его черепа.
Ракшитара чуть было не вывернуло наизнанку!.. Но тут-то он посмотрел вперёд – и увидел свою смерть!
Смерть в панцире-бригандине чёрной кожи поверх металлических пластин, в такой же цвет окрашенном шлеме с двумя перьями грифа у висков, отпустила тетиву, и стрела – чёрная, с красными полосами по древку, с чёрным же оперением, угодила в печень княжича!.. И взвизгнул тот, совсем не по-мужски, от внезапного осознания того, что вот он – конец всему!..
Но боги сохранили! Крепостью наделили латы, вышедшие из рук славного оружейника – воткнулось остриё в кованые пластины и увязло – будто зверь хищный, что ринулся за добычей в густые кусты и застрял средь ветвей!
…Ракшитар не сразу понял, что будет жить! А едва осознал это – разревелся, как мальчишка! Но тихо совсем, сипло. И без слёз…
– За ними! – велел Дурхард. И лишь затем спросил: – Ранен?
Пират сразу понял, что произошло. И не испугался: знал, чего стоят добрые наборные панцири!
Ракшитар одновременно потянул правую вожжу и посмотрел туда, куда попала стрела. Схватил древко, без труда выдернул и отбросил прочь. Сердце пропустило удар и забилось – быстро-быстро, отходя от первого испуга!
Но думать о собственной гибели и похоронах времени не было. Парень издал какой-то нечленораздельный звук, должный означать, что с ним всё в порядке, а сам гнал коней, пытаясь не упустить из виду воина в чёрной броне.
Нелегко было сделать это – повсюду бились, и повсюду загромождено было пространство телами и обломками двуколок, трупами павших коней и стрелами, утыкавшими землю, будто диковинная трава. Никто уж не следил за правилами поединков, никто не заботился о том, что увидят и воспоют его ловкость и отвагу. Да и поединков-то уж и не было почти. Все дрались против всех, свирепея от вида крови, вдвоём нападая на одного, втроём бросаясь на десятерых.
…Близилась брань к апогею! Тратары и благородные (спешившись, в панцирях тяжких), сновали в прахе летучем, что облаком плотным вздымался! И колесницы носились в скрипе и грохоте, в покликах громких и лязге! Пели тетивы, и стрелы дождём осыпались с упряжек, с посвистом страшным воздух взрезая. Били со стуком тупым – в землю и в латы, и в шлемы, в щиты, в кузова колесниц, в лошадей, в павших тела, и в раненых!.. И вопли этому вторили стуку, и вой, и рык псов боевых, и визг их, пронзённых стрелою или сражённых копьём; слышалось ржанье и храп жеребцов, и топот копыт, и треск колесниц, что в щепы ломались; звон бронзовых лат, хруст костей тех, кто падал из кузова наземь!..
Запах пота людей и коней, смрад испражнений, мочи и крови стоял над полем битвы!
…Не ведал тот воин в чёрной броне, что близка уж погоня. Видел Ракшитар, как бьёт он из лука и конных, и пеших – и не знает промаха! Любому понятно – не простой благородный это, а воин великий! Вон, и колесница блестит золотыми накладками, и штандарт – не из начищенной бронзы, наверно, а из золота тоже! И сбруя сияет драгоценным металлом, и кони-то сами, кони-то – одно загляденье! Боги – не звери!
– Вождь! Не иначе! – крикнул Дурхард. – Вот твой путь к славе, парень! Поразим его – может, и люди его бежать кинутся! Тут и победа наша!
Ракшитару уж всё равно было! Ни капли прежнего тщеславия не осталось в нём! Он не плакал, справился с собой, но и правил конями лишь потому, что надо так. Потому что не мог позволить себе побежать прочь, отбросив оружие и думая лишь о спасении жизни! Хотя очень хотелось!..
То ли удача сопутствовала сегодня княжичу, то ли и впрямь возницей он был отменным, но вёл он бигу свою лучше, чем возница воина в чёрном. И расстояние между упряжками сокращалось. Дурхард пока не пытался достать вождя стрелой, и разил тех, кто оказывался в пределах досягаемости.
Кто-то из пеших ударил вдруг копьём в грудь левого жеребца – и отскочил в сторону с обломком древка в руке. Капитан хотел выстрелить, но тетива оборвалась вдруг, и тугие рога лука тотчас распрямились. Дурхард крикнул в бессильной ярости: