– Есть! – воскликнул вдруг капитан.
И юноша увидел, что стрела Дурхарда торчит в животе вражеского стрелка – вероятно, вошла в сочленение между пластинами, проникнув по касательной сквозь доспех.
– Готов! – охнул Ракшитар.
– Царапнуло! – отозвался с сожалением пират.
И бой закончился.
Внезапно. Только пыль ещё клубилась в воздухе, храпели и ржали кони, кричали колесничие и грохотали катящиеся двуколки их…
Враг отступил. Упряжки эдэнцев мчались прочь, и вдали затихал топот копыт.
Кто-то погнался за ними. Но большинство осталось на поле битвы.
Первый раз за последние несколько минут (кажется, целая вечность прошла!) княжич позволил себе оглядеться.
Не было того, что обычно описывают сказители – множества трупов, пленных и просящих о пощаде; воинов, снимающих с убитых доспехи и скальпы; перевернувшихся двуколок… Да и чего следовало ожидать от небольшой стычки?
Впрочем, потери были. Хотя поначалу Ракшитар видел только колесничих, что, не остыв ещё от схватки, кричали весело и громко, делясь меж собой событиями последних нескольких минут:
– Вот сюда, сюда он мне попал! А я как чувствовал – уклонился вбок, и мне только наплечник проткнуло!
– А посмотри, что с моим Рыжим стало! – молодой стрелок показывал на левого коня, через шею которого насквозь прошла стрела. – Ведь теперь как пить дать падёт, только до обоза дотянет – и падёт! Ну, что за невезение!
– Сурджáха ранили! Умирает.
– Где?
– Вон там…
Ракшитар подъехал к нескольким стоящим рядом двуколкам. У колёс одной из них лежал молодой колесничий лет двадцати, давний приятель княжича. Под голову его был положен свёрнутый плащ. Из груди его торчала стрела (литой втульчатый наконечник пробил кожаный панцирь, погрузившись в плоть). Раненый тяжело дышал, кашляя кровью.
– Доспехи брату отдайте… Утáху. Они ему нравятся… А лук со мной положите… Это мой любимый… – заговорил он, продолжая, наверное, прерванный разговор. – И пса моего, Хинсрáха, тоже… со мной… А то он скучать будет…
Ракшитар соскочил с платформы. Промолвил с жаром:
– Может, ты ещё выживешь!
– Нет, кончено! – возразил стоящий подле Манаван. – Вынуть стрелу – и он умрёт.
Сурджах попытался улыбнуться.
– Хорошая смерть для благородного! Верно, Манаван?
Тот кивнул.
– Молите богов, чтобы всем вам умереть так же! – И спросил: – Ещё что-нибудь хочешь сказать?
Колесничий шевельнул плечом и поморщился. В горле у него булькнуло.
– Нет… Наверное… Расскажите только о том, как я погиб… Пусть знают.
– Всё расскажем! – пообещал кто-то. – Родичи будут тобой гордиться!
– Ну… тогда… тогда я пойду.
Манаван наклонился, взялся за древко стрелы, и одним рывком извлёк её из раны.
Крови не было. Лишь несколько капель упало с острия. Сурджах дёрнулся, захрипел… И вот теперь кровь полилась – но не из груди, а изо рта и ноздрей.
И колесничий затих. Серые глаза его неподвижно уставились в небо.
Кто-то произнёс, сглотнув:
– Да… Красивая смерть…
…Дурхард заметил, что неплохо теперь вернуться к войску, отдохнуть после пережитой встряски. Это он заботился о молодом своём соратнике. И Манаван это понял. Улыбнулся и кивнул в знак согласия.
Во время пути, Ракшитар не проронил ни слова. Молчание его продолжалось так непривычно долго, что Дурхард спросил:
– Всё в порядке?
– Да, – глухо отозвался парень. – И спохватился: – Ты не думай, я ничего… Просто… Как тогда, когда лев убил пастуха … Плохо, когда хорошие люди умирают в расцвете сил. Особенно те, с кем давно знаком.
– Что ж, значит, так было надо.
– Да, конечно… Красивая смерть… – повторил Ракшитар чужие слова.
– А ты молодец!
Княжич отозвался:
– Шутишь, наверное!
– Если бы мы с тобой на охоте были – да. А в бою не до шуток! Ты и в самом деле хороший колесничий!