— Да нет, я же тебе говорю, не могу, у нас Данечка маленький, три месяца всего, да и лабрадор. Куда нам лису?!
— Жди, позже перезвоню. — И в телефоне зависла тишина.
Крюкову дозвонилась с третьей попытки. В промежутке звонков позвонила и Колыхалову. У того собака чау-чау. Тоже извинялся, но помощь предложил, есть у него один знакомый, вечером перезвонит.
— Да, слушаю, — бодрым голосом отозвался Владимир Михайлович.
— Владимир Михайлови-и-и-ч, день добрый, — протягиваю я и быстро проговариваю всё ту же историю с лисёнком. Выслушал, не перебивая. А когда стала навязывать ему — чувствую, растерялся. А я добавляю:
— В вас-то я и не сомневалась, точно знала, что не откажете, согласитесь приютить моего лисака. И Скарлыгин одобрительно о вас отозвался.
— Валечка, Валечка, постой, а ты кому-нибудь его, кроме Геннадия, предлагала?
— Да кому, кому, всем предлагала. Одна сказала, деньгами помогать будет, чтобы я его сама держала, а ещё у нее есть подруга, та по дешёвке мне мясо продавать будет для лисёнка. Другая подруга молоко козье предлагает. Конечно, я отказалась, зачем мне деньги и молоко, сама куплю — пенсию получаю, только мне держать его негде. Внучок маленький.
— Ну да, — одобрительно подтвердил Владимир Михайлович.
Я чувствовала, как ему неловко передо мной отказываться взять лисёнка. Он всячески хочет помочь. Но не решается, что-то ему мешает. Наверное, жена ругать будет или ещё что — промелькнуло у меня в голове. Он ищет выход из положения, что-то мне предлагает, а я уже думаю о своём. Мне безумно жалко Владимира, знаю его безотказный характер. О, Боже, мне становится жутко стыдно, но, с одной стороны, так приятно. Ведь каждый, кто как мог, предлагал мне свою помощь. Даже не поленилась Люде Сараевой позвонить, в посёлок — мою малую родину. Та согласилась:
— Вези, — говорит, — выращу.
А утром другого дня прощения просила, извинялась:
— Прости, Валь, это я сдуру тебе вчера пообещала, не подумала, лис подрастёт, будет у соседей кур воровать, чем мне тогда рассчитываться. Ты же сама говорила, держали вы лису, а та кур соседских таскала.
— Говорила, да, было такое, Людочка, было. Только я на тебя не обижаюсь, это ты меня прости, на календарь посмотри.
— А что, второе апреля.
И Люда громко рассмеялась. Звонили Александр Киселев, Оля Комарова и многие другие, всё о лисёнке спрашивали, помощь предлагали. А я уже правду говорила: на календарь посмотрите, зла на меня не держите, пошутила я. Вот как-то так я повеселила и озаботила многих, а вернее, отвлекла от этого окаянного дьявола коронавируса.
А всё-таки какие у меня добрые и отзывчивые друзья, ведь никто не остался равнодушным, каждый по-своему протягивал руку помощи. Казалось бы, в мире глобальная проблема, неизвестно, как жизнь дальше пойдёт после этой «короны», а люди о лисёнке заботились, помощь свою предлагали.
Я же в очередной раз полюбила, как тогда, несколько лет назад и тоже первого апреля, мною выдуманного медвежонка, теперь и этого лисёнка.
Как с этим жить?…
В Сбербанк можно было бы и не ходить, денег у меня там всё равно нет. Да и откуда им взяться, а заплатить за квартиру можно было и через месяц-другой, пока не закончится карантин, который объявлен чуть ли не по всей стране. Но не все томичи оказались законопослушными, в том числе и я. В эту же упряжку попала и моя незнакомка, но… пообщавшись с ней, мне показалось, что знаю её всю жизнь.
— Не боитесь? — задаю вопрос своей попутчице, так как она идёт без медицинской маски, забыла дома, и уплетает за обе щёки булочку с маком.
— Нет, а кого бояться-то не боюсь, — поперхнувшись, продолжает есть дальше, задавая уже мне вопрос:
— Думаешь, спасёт? — указывает кивком на мою маску.
— А кто знает, бережёного Бог бережёт.
— Многих он уберёг? — хмыкнула она, утирая губы после только что съеденной булочки.
Спорить с ней я не стала, а через минуту-другую я тоже стянула с лица маску, опустив её под подбородок. С Людмилой мы быстро перешли на «ты» и прежде чем разойтись по нужным нам сторонам, успели обменяться небольшими историями. Её случай меня потряс так, что я невольно спросила: а могу ли я об этом написать?
— Пиши, даже имя можешь не менять, шила в мешке не утаишь, да и, — махнула она рукой, — все, наверное, об этом забыли, кто знал. Только вот я с этим живу. С этим живу, — повторила она ещё раз, а в глубине её глаз я заметила нескончаемую боль. Боль, которая её мучила на протяжении многих лет.
Людмилина мать Алевтина, как и многие из нас, родом была из небольшого посёлка. В школе училась хорошо, однако поступить с первого раза в медицинский не удалось, вернувшись из Томска домой, решила год подготавливаться и снова попробовать поступать. В посёлке же на это время пристроилась дояркой. Как-то возвращаясь с вечерней дойки, познакомилась с молодым человеком, сначала он был её провожатым. Допровожались, замуж позвал. Вышла.
Алексею же грозила армия, он уже год как после школы работал на этой же ферме скотником: сена давал, гонял скотинку на водопой, наводил чистоту в хлеву, много чего ещё делал. Главное, платили зарплату и ценили его. Бесхитростный был, за всё брался.
Поздняя осень, сена на этот год было заготовлено как никогда, больше чем в позапрошлые года, а самое интересное, и пополнение молодняка всех в селе удивляло. Некоторые коровы, от которых никогда не ожидали двойни, — порадовали. Ждали и пополнения Алексей с Алей. Ей совсем скоро идти в декрет, но сегодня она доит своих бурёнок и напевает песню, громко поёт, чтобы и Лёшка слышал. Бригада, в которой она работала, всегда просила Алевтину петь, подпевали и они. Алексей находился совсем рядом, в соседнем отсеке, там заискрилась проводка. Погас свет.
— Лёша, Лёша, что там? — в темноте закричала Аля, уже заканчивая доение. Доярки все переполошились. У кого были свои фонарики, включили. Свет на время появился снова, затем громкий щелчок, всё заискрилось, засверкало. И вновь тьма. На ферме начался пожар, успели выгнать молодняк и перепуганных коров. Только Алексея нигде не было видно, кричали, звали его, Алевтина кинулась туда, где находился Лёша, но её не пускали.
Лёшу хоронили всем селом, Людочка родилась недоношенная, но вскоре переросла всех сверстников. Поездка в город отложилась, о медицине Аля уже и не мечтала, надо было растить девочку. Жила с родителями. Алевтинины родители предложили дочери ехать в город.
— Езжай, доченька, для начала поживёшь у брата, а потом, глядишь, квартиру получишь. Учиться тебе надо, не всю же жизнь коровам титьки тягать. Внучку можешь на время у нас оставить — справимся, а как всё уладится — к себе заберёшь. Поехала, но Людочку сразу с собой взяла. У брата остановилась всего лишь на несколько дней, попросила общежитие, дали. Дочь повела в детсад от завода, на который устроилась работать.
Позже Алевтина всё-таки выучилась на медсестру. Но это позже, когда уже дочка повзрослела. Замуж долго не выходила, однако же повстречалась с человеком, почувствовала опору. Поверила. Только опора оказалась гнилой. Не выдержала долго пьющего мужа, да и рукоприкладство применять стал. Развелись быстро. Вот и квартиру получила, мебель справила. Летит время, мчится, и Людочка оканчивает школу, затем институт. Не жила мать её, старалась для дочери, все условия создавала. Боялась, что замуж неудачно выйдет, как она, да Бог миловал. Повезло Людмиле с мужем, и сын здоровенький родился, на бабушку походит. Богдану двенадцать, мечтает врачом стать. А тут Алевтина себе дачу купила, соседка за копейки продала, правда, электричество там не проведено, но обещали провести.
Алексея никогда не забывала, но в деревню, на кладбище, последнее время всё реже ездила, уже несколько лет как родители Алевтины на тот свет ушли. Вот и навещает могилку мужа и отца с матерью только в родительский день. Рядом похоронены.
Не нравилось Людмиле, что мать дачу купила, как приедет к ней в гости, та всё на участке.
— И зачем оно тебе? Мало в детстве на земле батрачила, хоть в старости поживи! В магазинах всё есть.
Да и Люда, когда приезжала, всегда привозила матери сумки с гостинцами.