— Эй, Ярмик, она, кажись, очухалась, вон зашевелилась, — сказал всадник справа.
— Отлично.
Конь, тащивший Элен, остановился, наездник спешился, подошел к ней. Наконец-то можно было разглядеть его лицо, темно-коричневые глаза выглядели неживыми, бездушными, словно змеиные, он широко улыбался, только вот улыбка напоминала оскал, лицо пересекал свежий шрам, кровь только начала засыхать, из волос на голове была только длинная темно-каштановая прядь на один бок и усы.
— Проснись, — он дал Элен пощечину с очень хорошего размаха, шлепок был громкий. Удар прижег, Элен стиснула зубы, стерпела.
— Ярмик, ты чего? — дернулся третий всадник.
— Ой, да, точно, — закривлялся Ярмик. — Прошу прощения, моя госпожа, родители совсем не научили меня обращаться с женщинами, стыд и позор мне.
Вся троица залилась смехом. Ярмик отошел от Элен на два шага и резко, с наскока пнул ее ногой в бок стальным концом сапога.
— Паскуда! Всю рожу мне испоганила!
Элен не сдержала слез, сжалась и заскулила. Ярмик залез на коня.
— Поехали, остальные ждут. — Он прибавил ходу, волоча за собой Элен по камням и пыли. Она дергалась, пыталась как-то освободиться, в ответ Ярмик только прибавлял скорость, иногда переходя на галоп, отчего удары спиной и головой о бугры, ямы и прочие неровности дороги становились неожиданней, больней и резче. Каждый ее крик, писк, стон вызывал у Ярмика секундное наслаждение и широкую лукавую улыбку.
Местом проживания всех разбойников из банды Черных кинжалов являлась старая застава, то есть кучка деревянных домиков, окруженных трехметровым, местами прогнившим тыном, воротами и двумя караульными на въезде, которые должны были стоять, но не стояли.
— Ярмик! — рявкнул Сильвиан, едва троица проехала через ворота. — Какого хрена ты творишь?!
Ярмик притворился, что не заметил, спокойно слез с коня, сунулся в седельную сумку, достал отсеченную руку с одним только средним пальцем на ладони и швырнул ее под ноги Сильвиану и его сопровождающему, Лерцу.
— Что это?! Где ты был все ночь? Объяснись!
Ярмик изволил подойти к ним, сделал невинное лицо, без особых раздумий и трепетаний пустил Сильвиану нож под ребро и отпустил ручку. Лерц схватился за меч, Сильвиан упал, о том, как ему больно, узнала вся застава, его стон попал в ухо каждому из присутствующих разбойников.
— Мне уже надоело здесь чахнуть! — Ярмик точно хотел, чтобы его голос слышали все разбойники на заставе. — Не знаю, как вы, а я соскучился по былому веселью! Мы сидим тут, страдаем херней и слушаем какого-то сукина сына! Вдобавок с какого-то хера отдаем большую часть добычи ему! –он ударил Сильвиана каблуком между ног. — Гляньте, кому мы подчиняемся! Бесхребетному слабаку, который смеет выставлять нам запреты, какие-то условия, нам, Черным кинжалам, мать вашу! Вы забыли, кто мы такие?! Так я вам напомню: мы грабим кого хотим, убиваем кого хотим, трахаем кого хотим и никому не подчиняемся, мы свободная стая! Пора бы вспомнить! Неужели не заскучали по пьянству, грабежам и гуляньям?! Совсем как бабы стали!
Толпа качала головой.
— Ярмик, совсем с ума сошел! — в речь вмещался Лерц. — Чего ты добиваешься?!
— Свободы, Лерц, а свобода смердит кровью, давай лучше спросим у остальных. Кто со мной согласен, пусть достанет клинок! — Ярмик подал пример, достал саблю, так же поступила большая часть народа. — А что мы сделаем с остальными?
Лерц достал меч. Остальные несогласные, коих пришелся, может, десяток, приготовились бежать, самые смелые готовились драться.
— Да перебить их!
— Зарезать!
— Четвертовать!
— Живьем кожу стянуть!
— И на кол!
— Поджечь!
— А может, запытаешь их, Ярмик?
— Точно, и мы поржем!
— Не понимаю, чего вы стоите, приступайте! — крикнул Ярмик.
Толпа зашумела, сталь зазвенела, блестя на солнце. У несогласных не было шанса, их рубили по три топора или по два меча сразу, каждый из толпы пытался ухватить себе по кусочку от жертв.
Лерц напрыгнул на Ярмика, ценой промаха стала отсеченная голова, как арбуз, покатившаяся в сторону связанной, заляпанной в дорожной пыли Элен.
— Как тебе зрелище? — обратился Ярмик к Элен, отшвырнув голову Лерца ногой.
— Ты ублюдок!
Разбойник усмехнулся, даже тихо захихикал, разрезал веревку на ногах Элен.
— Я сын изнасилованной шлюхи, родился в тюрьме, рос в тюрьме, работал палачом, «ублюдок» для меня комплимент.
Он взял ее за ноги и поволок в один из домов, не обращая внимания на бой, исход которого и так ясен.
Дом больше напоминал пыточную, мрачно, воняло гнилью, в доски пола въелась кровь, на столе и подвесных полках лежали разные инструменты непонятных форм, разложенные с аккуратностью и любовью.
В одиночку Ярмику было неудобно. Элен изворачивалась, вырывалась, как только могла, всеми возможными методами, билась руками и ногами, пыталась укусить его за руки. Будучи палачом, Ярмик умел успокаивать таких жертв, для этого есть особый метод — удар кулаком, Элен утихомирилась после двух тяжелых и крайне болезненных, от бессилия она заплакала. Ярмик привязал ее к деревянной колонне, так, чтобы веревка до боли стискивала запястья и ноги, заставляя их неметь.
— Сволочь! — крикнула Элен во все горло. — Отпусти!
— Ты же дочка деревенского старосты?
— Тебе-то что?!
— Я хочу за тебя выкуп, как думаешь, сколько за тебя даст отец?
— У нас ничего нет, вы все забрали!
— Мы проверим, — он отошел к столу с инструментами, — главное — правильно намекнуть. Когда я был палачом, мне на стол попалась девушка-бард, красивая, молодая, как ты, королю не понравилась ее песня, и я вырезал ей язык.
Ярмик вернулся к колонне с ножом и щипцами, приложил холодное лезвие к щеке Элен, она отвернулась.
— Не отворачивайся, — он вернул ее лицо в прежнее положение и поцеловал.
Элен пыталась отдернуться, нарушить контакт, но Ярмик намертво вцепился в нее пальцами, подавляя любое сопротивление.
— Кусок дерьма! — выкрикнула Элен, когда разбойник прекратил присасываться и прикусывать ее нижнюю губу.
— Значит, это твои последние слова, как банально.
Он дал ей пощечину, ударил затылком об колонну, потянул за волосы. Элен открыла рот, чтобы издать звуки боли и страданий, Ярмик воспользовался возможностью, сунул туда зазубренные щипцы, зубцы мягко вошли в плоть языка. Он вытянул язык наружу и отрезал все, что выглянуло, ножом. Элен зарычала, начала мотать головой, разбрызгивая кровь в разные стороны, немного попало на Ярмика. Элен чувствовала, как противная жидкость, отдающая металлом, стекает по стенкам глотки, подавилась, потом ее вырвало кровью и вчерашним ужином, она продолжила метаться, боль не уходила. Элен не стерпела и отключилась, голова опустилась сама собой, из открытого рта пошли вязкие слюни вперемешку с кровью.
— Слабовато, — усмехнулся Ярмик и сунул ее язык в мешочек. — Ну, сладких снов, девочка.
Он пошел посмотреть на результат боя, что только что стих за дверью.
Страх и уважение — единственное, что способно подчинить людей, Ярмик прекрасно осведомлен об этом. Он заслужил уважение, а тех, кто не уважал, заставил бояться. На любой пьянке или грабеже мнение Ярмика было, может, не решающим, но всегда авторитетным. Поэтому ему удалось совершить этот бунт без малейшей подготовки. Разбойники — это то же стадо, а у каждого стада есть вожак, сильнейшая особь, сумевшая доказать свою силу, и Ярмик доказал, вернее, внушил, когда отрезал по фалангу пальцы молодой девушке по имени Агнестка на глазах у всей деревни, наслаждаясь истеричными мольбами ее отца. После пальцев девушка лишилась глаз и наконец умерла, потому что Ярмик ей позволил. Он жил мучениями других, еще когда он был палачом, сослуживцы прозвали его Зверем, в отличие от других кличек, это не насмешка, скорее предупреждение. Рожденный в тюрьме, Ярмик понял одну вещь: мораль ограничивает человека — нужно ценить свободу, подаренную ее отсутствием. Теперь же он поделился этой истиной со всей бандой, разбойники ощутили эту свободу, прочувствовали до самых костей, прониклись ее кровавой философией. Подобно цирку, который приехал в Кайвенгерн с кровавыми гастролями, разбойники жгли, убивали, насиловали и делали все остальное, что делают разбойники, когда хотят повеселиться. Сильвиан не давал им такой воли, заставлял их выполнять приказы, пытался сделать из них солдат с дисциплиной и наказаниями за ее нарушение, позабыв, что прежде всего они стая хищных зверей, он приручил их, но не кормил, любой зверь обозлился бы на такого хозяина. С каждым днем их своеобразный голод крепчал, и теперь они сполна его утоляют.